Голос под волной

Прошло три дня с момента охоты на «бедную рыбку», по словам Акатавы. Фэй всё ещё многого не понимала. Она очень старалась выучить и изучить как можно больше, впитывая в себя знания как о языке, так и о быте русалочьего народа. Но совершенно не понимала казалось бы абсурдных вещей. А ведь жизнь в цирке должна была чему-то научить… У сирены мелькали мысли об умственной недостаточности фейри, но все подозрения развеялись стоило созданию начать делать успехи. Она была жутко наблюдательной. Смогла определить по гербам на серебряных ложках из коллекции Акатавы откуда какая и какой династии принадлежала. Фэй неторопливо разглядывала их и аккуратно клала на место, полку «заимствованных вещиц». Оказалось, цирк братьев Гром бывал во многих именитых домах, в которых позже доводилось петь Акатаве. И всё же, Фэй не понимала. Она отказывалась отвечать на расспросы о её прошлой жизни. В отместку, Акатава так и не объяснила фейри, что тогда произошло между ней и нежданным пришельцем с акульим хвостом. И что это был за рванный кашель и тёмные разводы крови. Сирена игнорировала намёки и вела себя непринуждённо, собственно, как и всегда, нарочито избегая ненужных, по её мнению, вопросов. Это волновало Фэй. Сильнее, чем сирена могла подумать. Создание пыталось делать вид, что всё в порядке, но в глубине души страшилась повторения этого кашля. И этой ситуации. К счастью, за все три дня ничего подобного ни разу не повторилось, что несомненно бы обрадовало фейри, не веди Акатава себя столь странно. В последний вечер русалка даже не взглянула на подопечную, не пожелала ей тихой ночи. А утром четвёртого дня Фэй проснулась оттого, что не нащупала ставшую привычной тёплую руку Акатавы. Поднялась и не увидела её умиротворённого лица, кривящегося, когда непослушные волосы, поддаваясь течению, в очередной раз закроют всё лицо. Фэй было запрещено покидать дом. Акатава беспокоилась, что их могут обнаружить, если фейри начнёт привлекать внимание. Но Фейри она об этом не сказала. Сирена не понаслышке знала, что экспонаты за восемьсот тысяч пятьсот вархам не забываются так просто, как ворованная беспризорником груша из сада губернатора Дайле. Чувствуя лёгкое волнение, но помня про заперт, Фэй выглянула из кувшина, отодвинув рукой зелёную занавеску. Она надеялась увидеть знакомую русалку неподалёку. Но вдалеке были лишь нечёткие очертания Улумора. Справа простирался мёртвый песок, исчезающий в синеве моря, слева — каменистая гряда и коралловый риф. Когда солнце осветило кровать сквозь трещину в потолке, фейри не находила себе места. Вот сейчас. С минуты на минуту она услышит знакомый шелест и вплывёт Акатава. Русалка и прежде исчезала без предупреждений, но всегда возвращалась, не проходило и часа. Почему она не возвращается? Убирая с тумбы опустевшие раковины мидий, последние из которых видимо прикончила Акатава до своего ухода, Фэй едва не выронила их. Руки предательски тряслись. Она опять почувствовала, что совсем одна. И цепкие крючковатые лапы одиночества тянулись к ней, совсем как в ту штормовую ночь, когда её впервые оставили ночевать в сарае рядом с харчевней, в которой остановились основатели цирка. Все остальные «экспонаты» находились в повозках. Братья Гром опасались, что дождь вызовет атавизмы гибрида-фейри. Тогда они ещё не знали, что пробудить реакцию способна только морская вода. Много морской воды. Фэй побаивалась остальных диковинок жуткого цирка: гарпию Келайно, слепого людоеда, келпи, сросшихся карликов близнецов… Но оставшись в холодном сарае, в душащем одиночестве тесной клетки, она познала истинных страх остаться одной. Тогда она действительно мало понимала. Ей казалось, будто ночь будет тянуться бесконечно. Каждый ослепляющий блеск ножа-молнии и оглушающий гром заставляли гибрида сильнее жаться в обжигающие железные прутья. До крови впиваться ногтями в плечи, чтобы отвлечься на боль и сохранить рассудок. Она думала её оставят там навсегда… Фэй сжалась в калачик на кровати, жадно ища запах родной русалки, но вода не держала в себе запахов, не хранила их дольше каких-то мгновений. Стены точно сжимались, душили её. Голод крутил живот. Гоня от себя безумие — жуткие очертания прошлого, Фэй впилась ногтями в плечи, расцарапывая их до лопаток. Вскрывая старые давно затянувшиеся шрамы… *** Акатава вернулась затемно. Фэй спала, тесно обняв себя тонкими руками, сжавшись, подмяв под себя всё одеяло и простыню. Густые волосы скрыли разодранные порезы. Русалка не заметила их. Две зачарованные лампы тускло мерцали, даря комнате приятное зелёное свечение. Сирена вздохнула, подплывая к ним чтобы потушить, но почувствовала неспокойное колебание воды, тревожащие спину. Она обернулась и сразу же попала в тонкие руки, сжавшие её тело. Акатава опешила, и едва было не ответила на тесное объятие, оплетая руками шею Фэй, но вместо этого оттолкнула её от себя на расстояние вытянутой руки. — «Прости за отсутствие.» — просто пояснила она, так, чтобы фейри точно поняла её. Фэй в привычной ненавистной манере захлопала ресницами и быстро отвела взгляд. Ей хотелось сказать как она скучала, но это слово было ей не ведомо, в Акатава пресекла попытку прижаться к ней, выражая привязанность. Фэй было обидно и стыдно за свою ничтожность, за свою слабость. Плоский живот издал звук напоминающий пение касаток. Фейри покраснела, сконфуженно, обхватывая себя руками. — «Ты же весь день голодная сидишь!» — сирена ударила себя по лбу и быстро достала из-за спины забитую чем-то котомку, ремень которой пересекал грудь. Провозившись с толстой пуговицей пару секунд, сирена извлекла содержимое, — неестественно красных крабов с шершавыми панцирями и безвольно повисшими толстыми клешнями, — и протянула фейри. Фэй не хотела, чтобы Акатава так сильно беспокоилась о ней. И вспомнив жест сирены, истолкованный фейри как: «со мной всё в порядке», она сложила руку в кулак, отогнув средний палец и скромно протянула его вперёд, виновато глядя в пол. Фэй ожидала, что сирена будет приятно удивлена подобной скромности и может быть даст более лакомый кусочек. Она корила себя за такие мысли. Но реакция русалки была с точностью до наоборот. Вопреки ожиданиям, на лице Акатавы сначала возник вопрос, а затем соболиные брови гневно нахмурились. Громко хмыкнув она продефилировала мимо фейри и грубо бросила котомку к «обеденной» тумбе у зеркала. Та глухо шмякнулась рядом. Несколько крабов вывалилось на песок. Фэй покраснела ещё сильнее, оставшись стоять на месте. Вторая рука тут же накрыла первую, сохраняющую жест, и прижала к груди. Что она сделала не так? Сирена, не глядя, приказала фейри приступить к трапезе. Сама же хмуро принялась поправлять простыню и подушку. Фейри молчала. Неловкое «прости», скользнувшее жестом, осталось незамеченным. Созданию пришлось осторожно ткнуть плечо Акатавы, чтобы та обернулась, испепеляя взглядом. — «Прости.» — повторила Фэй, не отрывая глаз от пола. — «Я не знаю это.» — она робко повторила оскорбительный жест. — «Что это?» Сирена перестала хмурится. Черты её лица смягчились, за этим последовал очередной вздох. Фэй пыталась вздыхать так, но каждый раз в горло вливалось бесчисленное количество горько-солёной воды. Она не ведала, как Акатаве удаётся это делать, даже не поморщившись. Возможно дело в жабрах… Между глаз прилетел шутливый щелбан. — «Это плохое слово.» — объяснила русалка. Взгляд её был ещё немного грустным и задумчивым, хоть лицо растягивала улыбка. Впрочем, эта улыбка быстро спала. Через какое-то время Акатава снова стала демонстрировать раздражённость. Она была непривычно нервной последние пару дней. Она сидела напротив подопечной, показывая, как правильно вскрывать крабов и как высасывать сочное мясо из клешней. Крабы оказались варенными, это объяснило фейри их непривычный почти конфетный вкус и жёсткость нутра. Но в жестах Акатавы не было бывшего запала, не было искры обучить и помочь. Это удручало Фэй. Она чувствовала себя виноватой, хотя не совсем понимала в чём её вина. Может она что-то ещё не так сказала? *** Акатава часто смотрела на венок-мотанку, висевший над кроватью. Бывало взглянет на него, проплывет по комнате, остановится, будто хочет сказать что-то, и замыкается снова. Фэй не удержалась и спросила её, почему она глядит на венок с такой теплотой во взгляде. — «Это мой талисман.» — «Талисман?» — Фэй неловко повторила жест. Акатава кивнула. Плетение из веток бузины, священных цветов и сукна — было единственным напоминанием о матери. В детстве Акатава отравилась иглами морского дикобраза. Её трясло, будто в лихорадке три ночи напролёт. Мать молилась Селене, не отходя от кровати дочери ни на шаг. Заговорённый венок, сплетённый со всей душой, впитавший в себя кровь с изрезанных прутьями пальцев, помог богам услышать мольбы уставшей женщины. Акатава выздоровела утром четвёртого дня. В тот день лекарь пророчил её смерть. Сирена тепло улыбнулась, вспоминая те беззаботные деньки, когда её друга оставили под домашним арестом за то, что потерял ожерелье бабушки. Но то ожерелье до сих пор хранилось у Акатавы, приятно грея душу, как символ безнаказанности. *** — Послушай, Фэй, я… Акатава говорила, долго, тяжело. Много незнакомых знаков и жество быстро сменяли друг друга. Ежеминутно она виновато смотрела на фейри, а та удивлённо моргала. Осознав, что её не понимают, сирена зло ударила стену кулаком. Какая же она дура. Столько распинаться и только чтобы убедиться, что языку жестов нельзя обучится за три дня? Акатава начала было суетиться, подбирая слова, злясь на себя за эту рутину. Всё обучение напоминало шарады — объясни слово, не называя его! Сирена опустила руки грустно взглянув из-под густых ресниц. — «Потом объясню». — сказала она, оставив фейри в догадках. «Я не могу её бросить.» — Подумала русалка, вешая котомку на коралловую полку. — «Не сейчас.»