you're my CD4

Шерстяные катышки совсем не тяжелят руку, лишь подбивают к новой волне отрываний — Чонгук их пережил уже две. Свитер совсем не теплый, мрачный и свалявшийся. На губах его матери привычная виноватая улыбка. На губах Чонгука разве что слой вазелина — ему нельзя дать коже треснуть неровными краями под порывами ветра. Любая рана — размашистый и глупый шаг к бездне, которую, Чонгуку кажется, он и так видит слишком ясно. В коридорах привычно пахнет антисептиками. Запах не то чтобы приятный, но родной до ужаса — сколько он мотался по больницам с самого детства трудно описать. Мать хватает его своей слишком морщинистой для сорока лет рукой за плечо, заглядывает в глаза. Они у Чонгука точно такие же — темные, немного грустные, немного злые. — Все нормально будет, слышишь? Чонгук кивает. Он не глухой. Кровь у него забирают привычно быстро — все те же люди, все та же комната, все та же гадкая-гадкая тошнота. Ему напоминают поесть сладкого. Чонгук кивает, как делает со всеми снова и снова. Он не может позволить своему телу неправильное питание. Объятия застают его в коридоре так привычно, господи, словно он не просто анализы сдавал, но так каждый раз, и Чонгук понимает. Это же его мама. За себя она не беспокоится. Просит Чонгука ее подождать, обещает подвезти до университета и ныряет в тот же кабинет. Ее сын послушный мальчик — он садится на жесткий стул и пялится куда-то напротив себя. Там ничего нет. В дороге его укачивает, а на светофоре вырывает желчью. Пакет он завязывает невозмутимо, стараясь не замечать паники в глазах рядом. Все с ним нормально. Нормально. Машина у них старая, действительно старая. Чонгуку бы ее впору стесняться, когда он вылезает на глазах проходящих мимо знакомых и одногруппников, но ничего близкого к стыду не чувствует. Мать машет ему рукой на прощание, и он кивает в ответ. Так привычно. Так правильно. Неправильно — две пары рук, что обхватывают за плечи. Одни горячие, одни холодные, и Чонгук со своими тридцать шесть и семь невольно вздрагивает. — С днем рождения, Чонгук~и! У Чимина в руках тортик из фруктов — видно, самодельный, у Тэхена — свитер. Новый, красивый, без гадких серых катышков. Ему улыбаются, солнечно так, невозможно, улыбаются до рези в его, Чонгука, животе, что невозможно не улыбнуться в ответ. Едва-едва подняв уголки губ, но улыбнуться. — Что в пакете? Чонгук опускает взгляд вниз, словно и не помнит. — Нужно выкинуть. Чимин обещает, что торт совсем не вредный, говорит, что они с Тэхеном долго рецепт искали. Смеется, какой же Чонгук все-таки качок. Чонгуку смеяться не хочется. Тэхен его все-таки переодевает в свитер. Давно хотел, давно предлагал, но Чонгук слишком гордый, чтобы принять подарок без повода. Ему и с поводом нелегко. Старший притирается кошкой к его плечу, обнимая крепко со спины, говорит, что теперь Чонгук теплый и мягкий, что Чонгука теперь хочется комфортить. Запах от Тэхена просто одуряющий — дорогой кофе и свежие сливки. Запах от Тэхена родной. Привычный. Чонгук просит его отпустить. Добавляет, словно в извинение, что им всем уже пора. Старший руки отцепляет. Улыбается, делая вид, что все в порядке, горько и натянуто — Чонгук видит, Чонгук замечает. Каждый раз. Но все равно отталкивает. Всегда отталкивает. Он не может. Ему не отдают торт, но напоминают, чтобы после пар не вздумал сбежать. Чонгук кивает. Привычно. И уходит, не оборачиваясь и не прощаясь — боится, вдруг это был последний. Разговор их последний. Каждый раз боится. Его немного трясет на паре, но не потому, что холодно, и не потому, что страшно. Его просто, кажется, отпускает это вязкое-вязкое напряжение. Чонгук растирает задеревеневшие пальцы и думает, что лучше бы это делал Тэхен. У него руки худые, мягкие, не такие сильные, но нужные, такие Чонгуку нужные, что сил просто нет. Перед глазами почему-то чужая утренняя улыбка. Грустная, смирившаяся. Настоящая. Чонгук ненавидит ее такую. Когда из-за него, когда так. Ненавидит до бессонных ночей и душевных драм. До слез ненавидит. Он снова попадает в чужую хватку рук, когда плетется из аудитории. Одногруппники желают ему счастливо отметить, и он кивает. Конечно. Чимин с Тэхеном его уже поджидают. Рядом отирается хмурый Юнги с пакетом в руках. — Хен, — впервые за день искренне улыбается Чон. Юнги приехал, ради него бросил все и приехал. — Но как ты… — Все ради тебя, малой. Ему вручают пакет, рассказывают про начальство и работу, с которой старший благополучно свалил. Предлагают выпить и тут же смеются. Чонгук смеется тоже. Потому что Юнги знает. Единственный из его друзей, кто знает. Тэхен, кажется, отошедший от утра, снова к Чонгуку липнет — совсем незаметно, ненавязчиво, лишь глазами и взглядами. Он не берет его привычно за руку, не бросает на ветер позитивные, в тэхеновом вкусе, слова. Но липнет. Чонгук тогда тянется сам. Берет старшего за руку, крепко сжимает, но в глаза не смотрит. Ему и так стыдно, что поддался, что не выдержал, ведь так хочется, так нужно. Чонгук не видит, но знает — Тэхен ему солнечно улыбается. Чонгук думает, что один раз можно. Чонгук думает, что ничего не случится. Не сможет же он влюбиться в старшего еще больше. Куда уж больше. Они не идут в кафе, не идут на пикник, не отмечают праздник на крыше. Они подваливают к Сокджину в его двухкомнатную квартиру, привычно кучкуясь на полу. Везде, где Джин — Намджун, а за последним приходит Хосок. Чонгуку приятно и радостно, и некогда грустить и убиваться по тому, чему и так слишком много лет, когда его поздравляют и обнимают. Тэхен тоже все еще здесь, все еще с ним, ластится, ластится, ластится, и Чонгук не выдерживает. Позволяет себе лечь на чужие колени, пока Тэхен не уходит. Ему гладят волосы и чешут затылок. Не то чтобы до безумия приятно, но хочется еще. Мать ему звонит, когда до восьми остается несколько минут. Тэхен подает Гуку брошенный в стороне телефон, невольно замечая, как быстро портится его настроение. Младший проводит по экрану, отвечает. Молчит и слушает. Хмурится. Все, что говорит: — Я помню. Встает с тэхеновых колен и ковыляет до рюкзака. Он у него потрепанный, видавший виды, как и свитер, что Тэхен отобрал и обещал выкинуть. Не выкинет, конечно. Он глотает три таблетки, даже не запивая, кладет телефон куда-то на стол, не думая о том, что на него могут что-то пролить, что могут спихнуть, разбить, и возвращается. К Тэхену возвращается. Не ложится обратно, но садится рядом, смотрит немного потерянно на веселящуюся ораву и едва заметно улыбается. Ему кажется, что именно они — его семья.