you're my CD4

На кухне одинокий табурет и грязная пепельница. Стола нет, но есть отмытая до блеска плита и металлический чайник. Чонгуку морально тесно. Ему звонят, когда он глотает таблетки — ровно в восемь утра, ровно три. Либо мать, либо из больницы — вариантов больше и нет, рука сама тянется ответить. Ему говорят: «Чонгук-ши?». Он кивает. Привычно. И привычно спохватывается. — Да? — Пришли результаты о вашей вирусной нагрузке. Пятнадцать тысяч. Вы слышите? — Да, я… — Жду вас завтра. Вот так просто. Чонгук кладет телефон в карман джинсов и яростно трет лицо. Виноват в этой глупой ситуации лишь он. У Сокджина в холодильнике, как всегда, полный завал, но все такое тяжелое, жирное, острое. Вкусное. Чонгуку такое нельзя. Он хлопает дверцей и тянется к вазе с потемневшими бананами. Хоть что-то. На третьем объявляется мать. Шмыгает носом в трубку, оправдывается срывающимся голосом и что-то просит — Чонгук не слушает. — Все нормально, — прерывает он. — Ты же знаешь, я тебя не виню. Она, кажется, бросает ему хриплое «ну и дурак», но Чон не может точно сказать — отключается. — Ты в порядке? К нему подкрадывается Хосок, мятый и сонный, но уже успевший побрить лицо и причесать волосы. Они у него шикарные, немного волнистые, Чонгуку нравятся, Чонгук завидует. У него самого — журавлиное гнездо из сухих веток каштана, которое никому, кроме Тэхена, не нравится. Всем все равно, а Тэхену искренне нравится. Он зарывает в них лицо, когда — редко-редко — Чонгук не против, когда не лягается строптивым жеребцом, когда молча млеет. — В порядке, — почти честное. Рыдать он не собирается, жалеть себя тоже, пусть и страшно до дрожи. Почти честное, ведь будь здесь Юнги, не Хосок, не выдержал бы, разрыдался. Потому что хену в плечо можно — хен утешит, не оставит, ведь для хена он всего лишь маленький мальчик. Потерянный в своих проблемах глупый-глупый мальчик. Уходит он, не прощаясь. Кутается в новый свитер, поправляет рюкзак и жалеет, что оставил вчера шапку дома. Вязаную, красную. Любимую. Ведь вязал ее Тэхен. Спицами, по купленным в киоске подержанным книжкам, до капелек пота и крови. Не выходило, Чонгук помнит, никак не выходило, и Тэхен, жутко расстроенный Тэхен, писал ему в какаоток ночами, какой он бездарный осел, надеясь, что, проснувшись, Чон не прочтет. Чонгук, конечно же, читал. Присылал в ответ что-нибудь грозное, обещал, что побьет за подобные глупости. Напоминал, что Тэхен ему ничем не обязан. — Не обязан, — соглашался Тэхен, — но я хочу. И, может, в итоге шапка так и не получилась идеально: она немного большая, немного покоцанная, но самая прекрасная. Для Чонгука прекрасная. Когда он возвращается домой, у матери заплаканное лицо и накрытый стол, за который Чонгук, не раздеваясь, садится. Мясо кажется резиной, а салат — соломой, когда ему преданно заглядывают в рот, глотая слезы. — Я же сказал, все нормально, — не выдерживает Чон и вспыхивает, загорается. — Что ты воешь? Женщина отворачивается, прикрывает рот рукой и стирает выступившую влагу. Чонгук тут же сожалеет, извиняется, просит просто не давить на него, просит подождать. Завтра они скорректируют курс, и все будет хорошо. — Да, Чонгук~а, — кивает она. — Ты прав. Все будет. Просто будет. Они моют посуду, когда она вдруг непонятно с чего смеется. Чонгук думает, нервное, но спрашивает: — Ты чего? — Ты такой вспыльчивый. Чонгук привычно кивает. Для него главное, что ее отпустило. Он ненавидит слезы. Ее и его. — И как тебя твой парень терпит? Чонгук замирает и поднимает бровь. — Если ты пытаешься пошутить, что я гей из-за… — Разве не смешно? — Не смешно. Но когда у Чонгука начинает успокаиваться почему-то зашедшееся сердце, мать уточняет: — Но разве ты не гей? Мягко, без напряга — Чонгуку ли не знать, когда она насторожена или злится. Ее немного поплывшее с возрастом лицо все еще подвижное, и Чонгук легко считывает с него эмоции. — С чего ты взяла? Женщина улыбается, понимающе. Потому что у Чонгука звонит телефон, и Тэхен, обиженно бубнящий в динамик на другом конце города, странно походит на ответ. Его проблема — Чонгук, который сорвался с места, хотя выходной, хотя договаривались же, дурак. Младший бросает свое привычное «прости, хен, у меня дела», но из дел у него разве что overwatch и второй сезон аниме. У матери на лице то самое выражение, что бывает и у него, когда она говорит полнейшую глупость. Ее лицо вдруг озаряется, заходится морщинками, блестит — она показывает свои чуть выпирающие в улыбке зубы и просит. Просит у Чонгука телефон. Он отдает, он послушный мальчик, пусть его иногда и заносит. — Тэхен~а, — ласково зовет она, — здравствуй. А потом и просто зовет. К ним. В их маленькую квартиру с розовыми обоями и недостатком освещения. Зовет в чонгуков изолированный мир, куда он никого не приглашает. Даже Юнги. Тэхен надрывается. Чон, может, слышит и не все, но то, что может — очень громко и ясно. Его хен, кажется, рад. — Ну вот зачем ты? — хнычет он. — Мне кажется, это нечестно — что я вижу твоих друзей только тогда, когда подвожу тебя на учебу. Чонгуку кажется нечестным совсем другое: торт, за которым его посылают, ведь «ну и что, что мы его не едим, Чонгук~а? Тэхен же ест», дождь, который превращает его волосы в жидкое сало, надоедливый продавец. Ему давно не строили глазки, но вот теперь это ощущается еще нелепее, острее, больнее. Не то чтобы он поставил на себе крест в плане отношений, но да, наложил. Портить никому жизнь собой он не собирается. Тэхен его не опережает, но подлавливает. Заходит со спины, прикрывая от моросящего дождя и ветра, говорит, что дурак. Не первый раз за день. — Я всего лишь забыл зонт, хен. — Так и заболеть не долго. О, Чонгук знает. Мать тискает Тэхена за пухлые щеки, когда тот достает из рюкзака кучу фруктов и мясо. Чонгук на него рычит, что не стоило — он ненавидит от него подачки. Тэхен почти надувается, смешно выпячивая пухлые губы, но шлепок по чонгуковой заднице его здорово отвлекает. — Как ты с друзьями разговариваешь? Чай они пьют долго, пока готовится мясо и не кончаются темы для обсуждений — и во всех почему-то нелепый Чонгук, глупый Чонгук, забавный Чонгук. Тэхен вон тоже забавный. Смеется, морщит свой маленький носик и то и дело на младшего оборачивается, сверкает глазами. Чонгуку иногда даже не уютно вот так, при маме. Тэхенов взгляд только для него. Для одного. На языке начинает горчить, когда все стекает не туда, когда Тэхен непонимающе хлопает глазами. — В больницу? Ты заболел? Хочешь, я схожу с тобой? Чонгук не хочет, даже собирается привычно грубо рявкнуть в ответ, но его мать, которая и проговорилась, спасает. — Просто плановое обследование. Он и один прекрасно с этим справится. Чонгук сигналит глазами «спасибо», сигналит «но следи за словами», и зовет-таки Тэхена к себе в комнату играть в overwatch и доедать остатки мяса. Старший послушно поднимается и следует за ним, разве что не подпрыгивая от нетерпения и ожидания. Вот только когда мать из поля зрения пропадает, а дверь в комнату закрывается, он сдувается и выдает сиплое: — Ну, правда, Чонгук~а, зачем больница? Такой хороший актер. Чонгук искренне каждый раз поражается.