двое в лодке, не считая меня

      С момента событий прошлой главы прошло ровно 137 дней. Мне дали роль Ромео — Слишком-Отуманенного-Чувствами-Идиота. Не знаю, почему у педагогов возникла такая ассоциация со мной, но, в принципе, я не был против. Я уж никак не ожидал, что буду так сильно наслаждаться процессом работы над своим образом. Все эти сцены на Балконе, пафосные драки и появления в доме Возлюбленной незамеченным — это так романтично, но так захватывающе. Моя жизнь ни на грамм не сравнится с жизнью Ромео.       Но, надо признать, как бы мне ни было комфортно в моем коконе депрессии, сейчас из него вылетел в новом обличье. Я вычитал, что бабочка Репейница живет 12 месяцев. Надеюсь, что этого срока мне хватит, чтобы разобраться в себе сполна, да?       Сейчас уже начало марта, все ближе и ближе срок того момента, когда толпа ребят-выпускников увидит меня в роли первого романтика школы (я, конечно, шучу). С одной стороны, я очень сильно жду этот момент, но с другой стороны, мне так страшно, что я забуду слова или сыграю как-то криво, и публика достанет из заднего кармана помидоры (подумаешь, какая мелочь — помидоры в задних карманах носить) и начнет меня ими закидывать. Моя фишка — иметь необоснованные и странные страхи.       Я не знаю, что на самом деле стало причиной моего счастья в последние четыре с небольшим месяца: подготовка к спектаклю или отношения Руса ко мне. Я не знал, что творилось со мной изнутри, но я наверняка знал, что влюблен по уши; я увяз во влюбленности, и теперь это болото меня не выплюнет обратно, мне кажется. Я здесь навсегда, и страх быть отвергнутым был внутри меня самым сильным чувством, которое распирало меня каждый раз, когда я видел его. Каждый раз, когда во мне был порыв подойти и обнять его настолько сильно, насколько сильно я мог это сделать; я уже не боюсь смерти, потому что я умираю изнутри от ненависти и любви к Федору каждый раз, как вижу его, каждый раз, как он проходит мимо, каждый раз, когда он хвалит меня, каждый раз, когда он улыбается. Мне казалось, что в нем все идеально. Кроме его гетеросексуальности.       Иногда ночью я начинал задыхаться. Просто так, не по какой-то причине. Я не знал в чем моя проблема, но когда я начинал думать о том, как я дышу или говорить себе в голове «вдох-выдох», я начинал будто задыхаться. Я не чувствовал поступления кислорода, и, как бы я не пытался себя убедить в том, что в худшем случае я бы потерял сознание, я не мог уснуть. Я полночи не спал, потому что придумывал себе асфиксию.       Все в моей жизни шло достаточно хорошо, я был доволен током событий. Все было более чем на высшем уровне — я играл главную роль в школьном спектакле по легендарной пьесе Шекспира, общался, наконец, со сверстниками и учителями. Но я понимал, что все слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я был клумбой: на мне росли цветы — прекрасные, душистые, но я был ограничен бетонными стенками, за которыми не было ничего.       Моя учеба тоже пошла в гору. Несмотря на то, что я постоянно повторял у себя в голове текст некоторых сцен, учителя были слишком снисходительны: каждый раз, как я задумывался, кто-то из них говорил с улыбкой «опять в облаках витаешь» или «опять ворон считаешь». Так делал каждый из них, кроме Федора. Он лишь легонько постукивал по столу и смотрел на меня с наигранной злостью. Так он был похож на ежика.       Когда я был на даче в детстве, я решил погладить ежа. Кончилось все небольшой царапиной и большой истерикой маленького ребенка, так что я подумал «никогда не буду больше любить ежей!». Кто бы мог подумать, что мне повезет встретить самого милого их представителя.       С тех пор мои мысли сильно изменились: меньше мата, меньше дерзости, один ебучий позитив и чилл. Но вы сами понимаете, что человек, всю жизнь живший в неудавшемся ужастике, резко не может стать счастливым — все равно нагрянет ненавистный скример.

***

— Отлично сегодня отыграл, очень реалистично! Репетировал? — Да не особо, — Федору не понять, что я репетирую каждую секунду своей жизни, когда я нахожусь в сознании. Я все свои сцены выучил вдоль и поперек. — Ты молодец, — он положил руку мне на плечо. Мне так хотелось заявить ему, выпятив грудь вперед, что я все это делаю только и только ради него, только и только стараясь угодить его желаниям. Чтобы быть в его глазах… лучшим. Целеустремленным. Ответственным. Я никогда не делал ничего подобного ради других. Вдруг ко мне в голову пришла мысль:

«Вдруг он лишь пользуется моей податливостью?»

Она мне не нравилась, но по какой-то причине сумела овладеть мной. Я попытался отвлечься, так что я сказал то, о чем в ту же минуту пожалел: — Я делаю это ради вас, — ну кто меня за язык-то тянул… его лицо сразу изменилось в настроении, безмятежность сменилась на смятение, а потом на раздражение. — Э-э, я ценю это, — он фальшиво и непонимающе улыбнулся. В другой ситуации, меня бы он взбесил, но здесь я сам был виноват в его неловкости и смущении.       Одно дело играть роль влюбленного, другое же — быть им. Я предпочту лишь играть, и пусть Федор так и думает, что я просто вжился в образ.

Мне бы и себя в этом убедить.