двое в лодке, не считая меня

      Роковой час. Надену на себя убогий берет Ромео и беззаботное лицо влюбленного. Лиза — моя партнерша, по совместительству — Джульетта, говорит: — Не забудь строчки, — она пудрит свое лицо, как ни в чем не бывало, и говорит так спокойно, как будто она не выступать собралась, а поболтать со мной. — И ты свои. — Волнуешься, значит? — Она вопросительно подняла бровь и развернулась на кресле ко мне лицом. — Еще бы. — Новички — все вы такие, — Лиза шутливо закатила глаза, — не парься, не было бы таланта — тебя бы здесь тоже не было. Если ты соберешься перед выступлением, то зрители даже твоего волнения не заметят. — Как не бояться взглядов? Мне стремно. — Просто выбери точку в конце актового зала, и смотри туда. — Ты тоже так делаешь? — Нет, но я же с одиннадцати лет играю, привыкла уже как-то. — Я в ответ одобрительно кивнул. Мы продолжили заниматься гримом и подготовкой текста. За кулисами то и дело пробегали ребята из массовки. Пока я читал текст, меня часто перебивали, похлопывая по плечу. Кажется, парень, игравший Меркуцио, решил связать нас «крепкой мужской дружбой» — я подумал, что он гей. Хотя, чья бы корова мычала… — Но что за блеск я вижу на балконе? Там брезжит свет. Джульетта, ты как день! Стань у окна, убей луну соседством; Она и так от зависти больна, Что ты ее затмила… — не успел я договорить, входит Сергеевич и, о чем-то поговорив с Лизой, подошел ко мне. У меня чаще забилось сердце, и я забыл слово, которым должен был закончить строчку. — Ну что, готов? — теперь и он положил руку мне на плечо. Видимо, у него был флешбек с той репетиции пару месяцев назад, так что он спохватился, и одернул свою руку. Как будто он коснулся раскаленного металла. Он опять изменился в настроении. — В общем, репетируй, — он развернулся и ушел. — Напряженно у вас тут, — пробормотала Лиза, и тоже куда-то вышла. Да уж, напряженно, с ней нельзя поспорить. Мое волнение усилилось раз в пять точно, и я стоял, буквально дрожа, у зеркала. Я знал, что все хорошо, но был уверен, что-то точно пойдет не так на спектакле — либо я упаду, либо слова забуду… Но уже нет пути обратно, я должен завершить то, что начал.       За кулисы вошла девушка. Ее лицо показалось мне знакомым, но я ее не знал. — Как ты? — спросила она, воодушевленно сказала она. — Все хорошо… прости, ты кто? — Автор. — А-а, — я ей улыбнулся, и шутливо сказал строчки, которые принадлежали автору в пьесе, — «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте», да? — она ухмыльнулась и подошла ближе, нас разделял один шаг. — Слушай, мне не до церемоний, Олег. Я знаю, что ты хочешь быть Ромео и не только на сцене, но, поверь мне, с Федором такие шутки плохи — лучше сохрани это в тайне, ясно? Тебе же легче станет, — что?! Что это еще за поебень? — На, — она протянула мне какую-то бумажку, — если ты поступишь так, как сердце велит, — знаю, звучит банально, — можешь развернуть записку; если же поступишь иначе, то разорви и выброси. Заранее не разворачивай, понял? — я ничего не мог ответить, я был в ступоре. Она закатила глаза и испарилась, ее записка упала на пол. Я ее поднял и положил в задний карман брюк. — Что ты замер? — Лиза снова неожиданно вбежала. — Э-э… — Я-я-ясно… могла бы и не спрашивать, — и снова выбежала.       Уже начал собираться народ, но до начала пьесы еще минут-двадцать. Какой-то гений додумался включить музыку, чтобы зал не сидел в гробовой тишине все оставшееся время. Обычно сажают за музыку каких-то мудаков, у которых нет музыкального вкуса, которые включают всякую попсовую поебень, да еще и с ремиксами бывает… да, и не говорите, ужасно. Но в этот раз заиграла ретро-музыка. Это тоже попса, но западная попса 80-х — золотая музыка. Ее любят истинные ценители. И я, конечно, будучи еще и безумно скромным, могу с уверенностью заявить, что, да — это охуенная музыка. Сейчас играет песня «Hey, Baby!» из фильма «Грязные танцы». Ух, классика. Резко захотелось встать на бревно, разделяющее два берега и затанцевать.       Ровно в этот момент подключилась Лиза, и мы вместе затанцевали. Наши движения сложно было бы назвать танцами, но мы очень-очень старались двигаться в такт музыке, правда! У меня так резко поднялось настроение, и резко наступил чилл, так что я расслабился. Мы с Лизой ржали от того, насколько смешно мы двигали ногами. Вошел Федор. Я его не заметил, как, в прочем, и Лиза, так что он нас прервал своим «кх-кх». — Очень невежливо отвлекать людей от столь важного занятия, Федор Сергеевич! — гордо сказала Лиза, и мы с ней засмеялись. Федор стоял как вкопанный с покерфейсом. Он что, лимон съел? Его лицо выглядит так, будто мы здесь, блять, сексом занимались, а не танцевали. — До начала 10 минут. Рекомендую вам перестать развлекаться и настроиться на нужный лад, — он вальяжно снова куда-то побрел, и, как только он исчез из поля зрения, Лиза басом сказала: — Рэкомэндую вам пэрэстать развлэкаться и стать такими же нудными пидрилами, как я! — Она надула губы, встряхнула волосы назад, и, пародируя его, пошла вперед модельной походкой. Я засмеялся. — Не, ну не кайфолом ли он? Пиздец. — Ага, полностью согласен. У него такое серьезное ебало, я бы его каким-нибудь министром назначил, ебать.       Музыка резко перестала играть. Зрители захлопали. Сразу мой чилл исчез бесследно, и я напрягся больше прежнего. — Помни, смотри в конец зала! — крикнула Лиза, подмигнув мне, и затем убежала за другую кулису. На сцену вышло несколько человек, и они начали пьесу:

«Две знатные фамилии, равно Почтенные, в Вероне обитали, Но ненависть терзала их давно, — Всегда они друг с другом враждовали. До мщенья их раздоры довели, И руки их окрасилися кровью; Но сердца два они произвели, На зло вражде, пылавшие любовью, И грустная двух любящих судьба Старинные раздоры прекратила. Фамилий тех свирепая борьба, Влюбленных смерть, любви их страстной сила, — Вот то, что мы вам здесь изобразим, Прося у вас на два часа терпенья, И если что пропустим, то дадим Мы к действию на сцене объясненья».

      Спектакль начал бить ключом. Зал смотрел действие, не отрываясь. Никто, наверняка, не ожидал, что все выпускники будут с таким интересом наблюдать за историей, исход которой известен каждому ребенку. Сначала я запинался на некоторых строчках, а сейчас я уже вошел в роль и играю смело, без всякого стеснения и волнения. Нам с Лизой, мне кажется, удалось создать нужные образы своих персонажей. Вообще — весь актерский состав прошел на ура. Иногда мы друг другу помогали и, если надо было, подсказывали слова, которые кто-то мог забыть. К счастью, меня эта участь избежала. Дело близилось к антракту, но мы уже настолько загорелись, что могли бы все три часа проиграть без перерывов.       Прозвенел драгоценный звоночек, и вся труппа вбежала за кулисы. Через буквально двадцать секунд вбежал Федор с улыбкой до ушей и обнял меня на радостях. Помимо того, что он сжал меня в своих объятиях, я почувствовал, как сжалось внутри и мое сердце. А-А-А! Что это за прекрасное чувство, когда ты обнимаешь того, кто тебе так сильно дорог! — Ты просто молодец! — он почти завизжал, говоря эти слова, — продолжай во втором акте в том же духе! Горжусь тобой! — он прижал меня к себе еще на минуту. — Ладненько, я побежал, надо и других похвалить! Готовься! — он так улыбался… эта улыбка убивала меня, он был такой счастливый, как будто это он один полтора часа играл на сцене. Вдруг я слегка взгрустнул. Я не знаю почему, что-то внутри стало тревожить меня больше, чем мой текст и моя роль. — Сердешные муки, Ромео? — вошла Лиза. Как не вовремя, мне совершенно не хотелось перед ней объясняться. — М-да, ты отыграл лучше чем я за последние шесть лет в театралке, а еще сидишь тут, сырость разводишь. Что случилось? — она провела рукой по моему плечу. Чего она хочет? — Забей. — Нет, парень, раз уж я вошла и начала этот разговор, будь любезен, закончи его, — я решил промолчать. Ее доводы мне не нравились. — Если тебя что-то волнует, то ты можешь поговорить об этом со мной. Серьезно, я умею держать секреты. Хочешь, можем после спектакля где-то вместе зависнуть, затрем за жизнь? — она положила голову мне на одно плечо, а по второму водила рукой. — Э-э, я не хочу тебя обидеть, Лиз, но я — гей, — она встала, посмотрела на меня серьезно и захохотала. — Что не так? — Боже! Я к тебе не подкатываю! Я и сама лесбиянка! — она снова засмеялась, и я подхватил ее смех. — В таком случае, давай где-то зависнем. — О, класс! Я тебе напишу, только номер свой оставь. — А Вконтакте не вариант? — Нет, я там не сижу. Могу либо в телеграме написать, либо еще где-то. — Давай в телеграме, че… — я оставил ей на бумажке свой номер телефона и в тот же момент антракт кончился. «Наконец есть причина, чтобы скачать телеграм», — подумал я.       Второй акт прошел для всех незаметно. Меньше шума и волнения, чем в первом, но гораздо печальнее конец пьесы. Я увидел, как какая-то девятиклассница достала платок и вытерла слезы. На поклонах все нам хлопали стоя, а нам с Лизой даже принесли по букету роз — ей белых, мне красных. Задвинули занавес, мы с Лизой в унисон закричали «Йееес!», схватили друг друга за руки и стали прыгать. Затем по очереди разные члены труппы присоединялись к нам, и мы образовали небольшой хоровод. Попрыгав минут-пять, люди стали расходиться. — Ладно, пойду смою грим и переоденусь, — сказала мне Лиза, когда мы с ней остались вдвоем. — Угу, я тоже, — Лиза вышла. Я начал постепенно снимать с себя одежду. Сначала я снял с себя берет, потом убогий пиджак с белой рубашкой, а затем и брюки с ботинками. Только я успел натянуть на себя свои черные джинсы, вошел Федор. Я стоял топлес и должен был чувствовать себя неловко, но почему-то меня переполняли лишь бабочки влюбленности. — Э-э, извини, я зайду позже. — Нет, нет, — я возразил его уходу. Я не хотел, чтобы он уходил. А вдруг бы он не вернулся? Нас разделял где-то метр-полтора. Федор стоял как вкопанный и старался не опускать взгляда ниже моего лица. — Я лишь хотел сказать, что ты отлично отыграл. — Только это? — я стал подходить ближе к нему. В его глазах был шок. — Да, — я подходил до тех пор, пока наши лица не разделял бы сантиметр. Резко я схватил его лицо и поцеловал настолько чувственно, насколько мог. Я вложил в этот поцелуй самое тяжкое — безысходность. Я знал, что после этого поцелуя ничего не будет, но в какой-то момент, он обхватил меня за талию. Тогда я прижался к его губам еще сильнее, и я не мог, не мог сдерживаться более! Я любил его, любил, блядь, его сильнее всего, что у меня в жизни когда-либо было! Это было самое яркое и четкое чувство, которое я смог бы когда-то испытать, но тот, кем это чувство было вызвано, его меня и лишил. Федор отстранился и сказал: — Это ошибка. Извини, Олег, но я бы никогда не смог тебя полюбить, — на моих глазах выступили слезы. Впервые за последние… за последнюю мою жизнь нахуй! Я впервые блядь за всю свою жизнь почувствовал себя по-настоящему живым, а он лишил меня этого чувства, лишил меня всего того, чем я пытался блядь дорожить! Федор вышел, и я, упав на колени, заплакал. А потом — закричал. Истошно. Отчаянно.

***

Сегодня я вернулся домой не Олегом. Я вернулся домой никем.