Цветок Зла

      Чувствовать легкость в теле намного приятнее предсмертной агонии. Первая ночная прогулка с Джонатаном, когда я только-только был обращен в вампира, запомнилась мне медленным снегопадом, приглушенным светом фонарей на окраине Лондона и последующими крайне неприличными вещами в неподалеку от набережной Темзы у Вестминстерского дворца.       Пабы, где вовсю заливали за воротник рабочие, мне не понравились. Я родился и вырос в семье аристократов, меня никогда не прельщали подобные места. Даже принимать кокаин и выпивать я предпочитал дома, а не в притонах, хотя и в них иной раз появлялся. Мне было неинтересно окружение из невменяемых и порою безголовых пьяниц и прочих. Зашли в один — я даже заказывать ничего не стал. Попросту не знал, что можно было попробовать и не переплеваться. Я знал, как варятся эль и лагер, и этих знаний мне хватало с лихвой и без практики. Вкус пива любого стиля был мне отвратителен. Мы зашли во второе заведение, где дамочки вовсю охмуряли уже подвыпивших рабочих, и меня аж передернуло, когда одна из них прикоснулась к моему плечу. Джонатан посмеивался и не без улыбки следовал за мной вон.       В третьем заведении, а это был притон, мы немного подзадержались — встретились мне старые знакомые, о которых я бы вовсе хотел забыть. Все-таки кокаин и его употребление привели меня не к самым приятным знакомствам. Впрочем, в этом не было ничего страшного, но пришлось рассказать Джону, почему я начал употреблять, как часто я это делал и зачем. В свое время была популярной фраза: я мыслю, значит, я существую. Или как-то так. Для меня не было ничего важнее, чем поддерживать свой организм и разум в постоянном движении, словно бы это был вечный двигатель. Мои мыслительные процессы, если они замедлялись, приносили мне сплошные страдания. Если я переставал анализировать и изучать — я загибался. Если прекращалась физическая активность — я чувствовал себя ужасно. Мог уходить из дома на восемь-десять часов и гулять, смотреть, искать что-то новое, изучать и запоминать родной город вдоль и поперек: от расположения улиц и счета домов до количества колонн у Собора Св. Павла.       Мысль вела меня вперед. Вечный двигатель в моей голове не прекращал движения ни на минуту, и я познавал мир вокруг, ни на мгновение не забывая о том мире, что был внутри меня. Сейчас я создаю мир иллюзий и сказок — всё, написанное мной, для вас всего лишь отрывки продолжительной и мистической истории, и меня в этой истории слишком много. Я всего лишь персонаж — Уильям Холт, и вы, читая мои слова где-нибудь в кофейне или в аудитории университета на скучной лекции, считаете, что я всего лишь придуманный образ, которому дана необычная судьба. Вовсе нет.       Конечно, когда писатель рассказывает историю, он должен отходить от своего «Я», иначе рискует попасться в ловушку и понаписать слащавых и плаксивых идиллий, которых ему не хватает в жизни, пожаловаться на разбившиеся надежды и мечты. Талантлив тот автор, который может скрыть себя и сотворить искусство. И не оставить в нем самого себя. Искусство не предполагает триумфа личности, творчество же его требует.       Я ушел настолько далеко в своих рассуждениях, что впору завернуть сюжет и высказаться на все темы, которые мне интересны, но это будет некрасиво с моей стороны, и вы, если есть желание, всегда можете мне написать и задать любой интересующий вопрос.       Мы гуляли по Ист-Энду, я категорически отказался от посещения любых питейных заведений и других не самых приятных мест, и уговорил — известным мне способом, который удивил Джонатана своей неожиданностью, — отправиться поближе к центру, пообещав, что я не стану засматриваться на высокородных лондонцев, ибо пропажа графа или даже баронета могла бы привести к неприятнейшим последствиям. Промокшая ткань на коленях липла к коже и вызывала неприятные ощущения, но Уорренрайт был слишком довольным, чтобы я об этом хоть на какое-то мгновение пожалел. К слову, избавившись от бренности смертности, у меня пропал рефлекс, и получилось в разы лучше, чем обычно. Черт возьми, это просто смешно, но я просто обязан записать это в свою тетрадь по наблюдениям. Интересно, кто-нибудь из охотников на вампиров, кто оставил немыслимое количество трактатов, отмечали этот забавный факт?       В Лондоне по ночам жизнь замирала, по крайней мере в начале двадцатого века точно. Сейчас город стал другим. Изменился до неузнаваемости. Я видел его совсем иным. После Парижа мы вернулись жить в Лондон, но очень и очень нескоро. В ту ночь мы разглядывали редких прохожих: в три часа людей особо было не встретить, все лавки закрывались, а добропорядочные горожане сидели по домам или вовсе спали в своих теплых постелях. Мы разговаривали о психологии и этике искусства, о желании переехать куда-нибудь из опостылевшей Англии, где мне попросту стало скучно спустя двадцать восемь лет. Я любил Королевство, но устал от его климата, от чопорности и однообразия. Предложил переехать в Италию — Джонатан посмотрел на меня таким взглядом, словно бы я предложил ему позагорать. Впрочем, это было недалеко от правды.       У меня было настолько непривычное игривое настроение, что я спокойно брал Уорренрайта за руку и целовал, притягивая к себе, чуть ли не вешался ему на шею, хотя обычно был достаточно сдержанным. И он воспринимал это без отторжения, хотя для меня это не было в порядке вещей. Может быть, было обыкновением для Вильгельма? Куда более смелого и чувственного в отличие от меня. Знаете, та ночь была похожа на свидание. На затянувшееся, но оставляющее теплые воспоминания. Мы ведь были на тот момент вместе уже четыре года, о какой романтике может идти речь? Но она была. Возможно, причиной тому были наши совершенно особенные личности — моя и вовсе окончательно сформировалась три ночи назад, когда «осколок» души встал на место и извечный гость моего разума исчез. Джонатан был сложным. На первый взгляд его характер и жизненные принципы были прозрачны — человек чести, морали и совести. Но то, как его изменила вампирская сущность, какую собственную правду и справедливость он для себя определил было чем-то неоднозначным и понятным только ему. Все-таки он был другой — не из этого века, подстроившийся жить в нем, ставший чем-то новым и уникальным.       Джон бы рассказал это куда лучше, чем я, но почему-то писать эту главу он попросту отказался. Я достаточно плохо помню ту ночь, особенно свои впечатления. Единственный человек, которого мы нашли, наиболее подходящий для жертвы, был лет пятидесяти от роду, ничем особенным не выделялся, одет был очень скромно и очевидно был немного пьян. Я на расстоянии почувствовал запах алкоголя. Это было непривычно. Я наблюдал за Джонатаном: спокойные движения, словно бы мы всего лишь гуляли, а не преследовали — да и выглядели мы далеко не так, чтобы вызвать подозрение или чувство опасности. Он не вел себя как хищник, а терпеливо шел вперед и ждал, когда человек свернет на неосвещенную сторону улицы.       Он сделал это так быстро, что я и охнуть не успел: схватил за плечо и другой рукой отвел голову в сторону, прокусил и отпил с глоток. В тот момент он уже не сомневался — поздно было. Внутренняя кромка губ и зубы были окрашены кровью. Он тихо меня подозвал. Я смотрел на него во все глаза и мне не было страшно. Я ведь прекрасно знал, как он это делает. Просто не видел. Взгляд глаза в глаза, пока он недовольно не прищурился, я шагнул ближе, разглядывая рану, вспоротую для меня.       Запах крови вызывал смешанные чувства. Опять же, я совершенно не знал, какова она на вкус и почему многие молодые вампиры сходят от нее с ума. Мне не хотелось прикоснуться к телу этого человека — он вызывал у меня неприязнь: обрюзгший, немытый, пьяный. Но я должен был попробовать. И я попробовал: поцеловал Джона, чем немало его удивил, и скользнул языком в его рот, вылизывая зубы, вцепляясь пальцами в его волосы на затылке.       Джонатан был голодный, а потому я сперва выждал, пока он сделает несколько глотков и сможет притупить свою жажду, а потом впервые попробовал живую кровь сам. Я никогда не испытывал ничего подобного — разве что на грани оргазма, — когда твое тело буквально трясет в удовольствии, когда все конечности дрожат, отмирают, когда их согревает волной жара и бросает в холод. С каждым глотком я был готов стонать от того, какое сильнейшее ощущение чувственного восторга вызывало то, что я делал. Когда мертвое тело упало к нашим ногам — когда Джонатан отпустил его, — я поднял совершенно сумасшедшие глаза — по словам мужа, который только что прокомментировал написанное, — и посмотрел так, словно бы по щелчку пальцев стал суккубом, совращающим мужчину.       Я шагнул еще ближе, оказываясь невозможно близко, чтобы вернуться к прерванному поцелую, чтобы прижаться к Джонатану и вновь сцепиться языком с его, уже пачкая его губы и лицо чужой кровью, и он отвечал мне тем же, и, оставив последний глоток во рту, я отдал ему остатки этой крови, стекающей по моему подбородку, попадающей ему в рот, окрашивающей мой белоснежный воротник рубашки в красный.       Дальше были раздевающие руки и целующие губы, запах парфюма Джонатана и его самого, запах крови и нарастающего возбуждения. Во мне полыхало такое пламя, бурлила столь дикая энергия, которая преобразовывалась в похоть, в абсолютное сексуальное желание. В ту ночь с первым кровавым поцелуем началась моя новая жизнь.       Я был одновременно и Лазарем, и сыном зари. Творя совершенно развратное безобразие, когда нас могли застукать патрульные, когда у наших ног лежало обескровленное тело, когда я задыхался, кусая то руки, то шею Джона, чтобы впитать в себя хотя бы немного его крови, пока заходился в предоргазменной агонии, я решительно и верно сходил с ума.