Цветок Зла

      Это удивительное и забытое ощущение расслабленности после откровенного и продолжительного соития заставило меня оставаться в постели до обеда. Я нежился, не хотел вставать и занимался разве что чтением и размышлением о прошлой ночи.       От моего любовника не осталось никаких следов: ни волоска на подушке, ни забытой запонки, абсолютно ничего. Джонатан, конечно, обремененный другими отношениями, мог уйти вскоре после, когда я задремал. У него есть тот, кто целует по утрам, и, возможно, у них все особенно непросто. Но и дело было не в ночи, проведенной вместе с Уорренрайтом, а в его эмоциональной близости: он слушал — а это уже немало, — составлял приятную компанию, был более чем интересен и заставлял почувствовать собственную значимость и важность существования.       Мне стало интересно, неужели Джонатан действительно был в отношениях с Уильямом Холтом, о котором каких только слухов ни ходило, когда последний разменял третий десяток? Необщительный, замкнутый внутри своего мира, замеченный не раз и не два в притонах на окраинах Лондона, но закончивший Оксфорд с отличием? Какова же была цена той любви, которая страшнее войны? Испытав на себе не одну войну, прекрасно зная о том, что такое терять близких и любимых людей, собственных детей, я не могу представить. О голословности Джонатана не идет и речи.       Чем дальше я углубляюсь в раздумья, тем меньше хочется об этом беспокоиться. В конечном итоге я просто попросил принести мне чай и подготовить повозку до Лондона, а также отправить мою записку Джонатану, который, у меня не было сомнений, проживал вместе с Холтом в его поместье. В целом, между делом, я знал, что происходило в столичном светском обществе, пока отсутствовал: кто женился, кто умер, кто с кем поссорился и кто проигрался. Жизнь высокородных англичан — сплошная скука. Прогулки, приемы, посещения клубов и так далее. Мне и самому к тридцати годам уже совсем осточертели все эти однообразные способы проведения досуга. Может, не только от неудачной и траурной семейной жизни, от тяжелых воспоминаний, я сбежал в другую страну командовать британской армией, но и от опостылевшего быта.       Сам Джонатан также являет для меня собой не просто нового человека в обществе, а интересную и заинтересовывающую, в первую очередь, личность. Он другой. Отличается от баронов, графов и герцогов, даже от солдат и простых рабочих, которых я знаю. Ведет себя совсем иначе — не ластится, не подлизывается и абсолютно не заботится о том, что кому сказать, как подать руку и поклониться. Он держится так, как держался бы король. Он не пытается кому-либо понравиться и не ищет чьего-то снисхождения и уважения, ибо это само по себе удивительно недостойно. «Пусть ищут меня, а не я», — вот его правда.       Меня это поражает. Многие боятся позволить себе такую позицию — это по их мнению недостойно и слишком высокомерно, но человек, знающий себе цену, всегда кажется высокомерным нарциссом в обществе пресмыкающихся перед вышестоящими чинами. Одно дело — военные звания, другое — попытки снискать если не дружбу, то терпимость и мягкость кого-то более высокородного. Я, благо, избавлен от подобного — полковник есть полковник.       За чашкой чая я встретил полдень, лежа в постели и ленясь. На улице шел ливень. Город накрывало влажной пеленой, стелило по всем улицам и площадям. Растекалась тишина, заполняла собой пространство и настраивала на томный лад. Мне было хорошо, но в то же самое время все казалось каким-то ненастоящим, либо я попросту отвык от размеренного течения жизни.       В сорок четыре года — не старик, но и не юноша, да и вовсе — человек, утомившийся от всего, что видел и знал. В юности, будучи ярким, энергичным и крайне возбужденным молодым человеком, я менял девушек так часто, что сейчас не смогу перечислить всех поименно. Только многие годы спустя я понял, что поступать подобным образом — обманывая надежды и затаскивая в постель, задирая юбку и овладевая в любой, даже неудобной, позе, — было некрасиво. Но неутоленные желания плоти смущают человека не хуже речей лжепророков.       Пока я мог и пока хотел — предавался этому с удовольствием, а потом женился, и все продолжилось, только уже по закону божьему — супружеским долгом. А после — на войне, с такими же солдатами, как я, с подчиненными, с которыми бок о бок шли, которые гибли на моих глазах. Юные, чуть постарше, все до тридцати. Воодушевленные, полные какого-то иррационального желания вести не свою войну, уверовавшие в правильность вбитых в голову суждений. Многие из них не вернулись.       А я вот вернулся. И лежал в теплой постели с чашкой совсем недурного чая, и смотрел на деревья за окном. И чувствовал в этом всем такую благость, какую не испытывал уже так давно.       Моя записка уже была отправлена в поместье Холта, и я гадал — явится мой гость, или же эта мысль была слишком самонадеянной. Все-таки одно дело быть любовниками и при этом свободными мужчинами, другое — быть чьим-то человеком и идти на измену. Меня не коробил тот факт, что я был «вторым», если так можно выразиться. Каждому нужны тепло, забота и удовольствие, и если человек не получает того или другого со своей так называемой «половиной», то идет искать недостающее на стороне. Вот и вся соль. Хочу ли я увести Джонатана у Уильяма Холта, сделать его своим любовником, возлюбленным в полной мере? Взвешивая все за и против, не решусь дать однозначный ответ. «Бойтесь своих желаний», — так говорят суеверные люди. И я с ними в этом солидарен.       За всеми этими размышлениями я задремал: провалился в сон, пригревшись под одеялом. В большом доме стояла тишина: слуги занимались делами в другом крыле и на кухне, приводили в порядок коридоры и комнаты после моего долгого отсутствия, а потому ничто не могло помешать мне вновь очутиться в сонном царстве.       На часах было почти шесть, когда ко мне вошел слуга, чтобы разбудить и известить о прибывшем госте — на мою записку и приглашение все-таки ответили. Непривычно для себя я взволновался. Покинув постель и переодевшись из халата и ночного комплекта в домашние рубашку и брюки, пригладил волосы и допил остывший чай из заварника, чтобы немного освежиться. Из зеркала на меня смотрел немного помятый, но однозначно выспавшийся мужчина.       Что мне стоило сказать? С чего начать? Ситуация была и абсурдной, и неловкой, и до невозможного простой — провести ночь с кем-то не было чем-то из ряда вон выходящим, а потому, сделав глубокий вдох, я вышел из комнаты и спустился в холл, где меня уже ожидали.       — Добрый день, мистер Уорренрайт, — вырвалось само по себе. Как учили, как воспитывали, как полагалось.       — Добрый вечер, если быть точным, полковник, — Джонатан кивнул. — Ваша записка, едва ли не депеша, оторвала меня от прочтения одной крайне занимательной румынской повести. Что-то случилось?       — Хотел с вами поговорить о… разном.       — Что же, думаю, мы можем себе позволить побеседовать, — Уорренрайт достал портсигар. — Вы не будете против?       — Ничуть. Не угостите?       — Не вопрос, полковник.       Мы прошли в гостиную, где уже стоял чай и пирожные — и когда я только успел о них распорядиться? Или же это была инициатива одной из служанок? Все-таки женская рука в доме действительно наводит и порядок, и, в частности, уют. Уорренрайт занял место на софе, я же сел в кресле сбоку. Но потом сразу же беспокойно поднялся, чтобы налить ему полную чашку чая, предложить пирожные с фисташками, с вишней, с шоколадом. Я не особый любитель сладкого, но распоряжаться, чтобы приготовили ужин, я не стал. Сам ел мало, по военной привычке — чем реже ешь, тем меньше хочется, а в последние недели Войны Золотого Трона питаться было исключительно нечем, так что я довольствовался одним только чаем и чем-то на скорую руку.       Джонатан был само сущее спокойствие: наблюдал за мной, курил и ждал, пока я начну разговор. Ощущение было странное. Необъяснимое.       — Я все задаюсь вопросом, Ричард, как же вы все-таки догадались, — Джонатан усмехнулся и вновь глубоко затянулся. В тишине послышался треск папиросной бумаги.       — Вы имеете ввиду… — начал я, но Джонатан меня перебил.       — Именно это я и имею ввиду, — он затушил папиросу о дно хрустальной пепельницы.       — Увидел.       — Объясните?       — Быть может, позже.       — И все-таки зачем вы послали за мной так скоро и споро? — Джонатан закурил вторую, сделав перед этим один хороший глоток горячего чая.       — Мне захотелось провести вечер в приятной компании. Показалось, что мое общество пришлось вам по душе, — отчего-то я старался держать дистанцию, словно бы не он ночью разделся передо мной и заходился в удовольствии и дрожал. — Так что, смею вам предложить чай и свое общество.       — Звучит очень даже хорошо, — он улыбнулся, — и я согласен. Досуг нынче не страдает разнообразием.       — Джонатан, могу я спросить? — Давно я не испытывал столь необычного чувства неловкости. Может, где-то на заре молодости.       — Конечно, спрашивайте.       — Вы правда человек? — Повисло неловкое молчание — его можно было резать ножом, а тишина едва ли не звенела. Его лицо приобрело странное выражение, и я незамедлительно продолжил: — Я не встречал никогда настолько интересного и разностороннего собеседника, как вы.       Он, казалось, резко выдохнул, хотя его грудная клетка словно бы вообще не дернулась. Уорренрайт тихо усмехнулся, широко улыбнулся и покачал головой.       — Кто же, если не человек? — Его развеселили мои слова.       — Могу ли я знать? — придвинувшись ближе, я вовсе перешел на шепот.       — Едва ли, — он, улыбаясь, повернул ко мне голову.       Мне хотелось его касаться, хотелось его целовать. И я не мог себе в этом отказать. Правда, после поцелуя, я встретил только несколько удивленный взгляд, и Джонатан произнес коротко и неуверенно:       — Ричард? Как много сомнений было в этом слове. Как много вопросов. В имени моем.