Цветок Зла

      Зима стояла настолько холодная, что хотелось оставаться в постели как можно дольше. Высовывать нос из дома не было никакого желания, а потому постоянно топились печи, встречи были отменены или перенесены, да и снегопад едва ли позволял покинуть замок. Стены проморозило, по коридорам гуляли сквозняки, приходилось кутаться во всевозможные теплые одежды и согреваться единственными верными способами — вином и блудом. Первая настолько суровая зима на моей памяти. Холоднее всего в горах, но в тот раз даже в Куртя-де-Арджеш было слишком морозно.       Вильгельм ходил по комнатам хмурый, закутанный в плащ, трясся и зло глядел абсолютно на всех. Зиму, как я познал с первых дней декабря, он не любил: мерз, пальцы синели, кожа сохла и трескалась, настроение портилось с каждым днем все больше, и желание общаться с кем-либо пропадало напрочь. Хованский даже есть переставал! Он мог требовать что-то горячее и жидкое, от полноценных блюд отказывался, отчего худел и становился только злее. Бледный, как снег, он призраком передвигался по замку, стараясь себя чем-нибудь занять, потом сдавался и забирался в постель в рубашке и штанах, устраиваясь как можно удобнее и не вылезая часами, пока не начинала болеть голова и не становилось скучно одному. Я-то не мог постоянно находиться подле него и развлекать страдающего. Выгнать Вильгельма на улицу в мороз было сложно, но иногда он выбирался в город на рынок, чтобы купить то, что так хотелось съесть — чаще всего это было что-то овощное, поскольку, если уж Хованский отказывался от еды, то в первую очередь от мяса и птицы, и только уже потом от фруктов и овощей, и начинал питаться исключительно бульонами и травяными настоями. Он объяснял это тем, что у него попросту не было на это настроения и желания.       Он очень много читал. Рядом с ним обнаруживались занимательные трактаты и фолианты на разных языках — какие-то он привез с собой, какие-то доставал на ярмарках, другие выменивал у заезжих господ. Книги были очень редкими, книгопечатание не было так активно развито, но он умудрялся собирать коллекцию, что-то даже писал сам — хотя бы упорядочивал свои знания. А знаний у него было так много, что он мог буквально часами рассказывать с таким воодушевлением, заинтересовывая меня, человека, которому его увлечения верованиями, предсказаниями и магией были, откровенно говоря, чужды. Вильгельм мог перебирать коллекцию камней, рассматривал их, под водой промывал, что-то записывал, а потом раскладывал по деревянным ячейкам специальной коробочки, сделанной для него лично.       Одним таким вечером, когда совсем стемнело, а все вопросы были улажены, мы сидели в спальне, расположившись на кровати. Вильгельм раскладывал какие-то травы по склянкам, хмурился и каждые десять минут отпивал горячую сливовую цуйку, сетуя на то, как же ужасно холодно, хотя было вполне недурно натоплено, что я сам развалился на постели в одних только ночных штанах и рубашке. Спать не особенно хотелось — время не шло еще даже к полуночи, а мы предпочитали ложиться достаточно поздно хотя бы потому, что Вильгельм мог преспокойно засыпать по вечерам и при этом был особенно бодрым до середины ночи. Слово за слово мы пришли к необычному на тот момент для нас разговору: он выспрашивал про румынские легенды — сам-то едва ли провел в Валахии больше полугода, — и цыганские верования.       — Что тебе хочется узнать? — Потянувшись на постели, я подпер голову рукой, смотря на Вильгельма, увлеченно пересчитывающего розмариновые веточки.       — Расскажи мне о верованиях в нечисть, — он взглянул на меня, — про упырей.       — Упырей? — Это было незнакомое слово, произнесенное им на родном языке.       — О существах, пьющих человеческую кровь, — пальцы мерно отсчитывали веточки, перебирали их, и самые лучшие отправлялись в склянки, другие же откладывались к остальным увядающим — лаванда, мелисса, зверобой, — из которых Вильгельм потом должен был сделать какой-то отвар на скорую руку.       — Я ведь уже начинал рассказывать.       — Расскажи еще, — Хованский слабо улыбнулся, но я заметил. — Мне нравится тебя слушать.       — Ну, хорошо.       Я напомнил ему, что в Валахии вампиров называли стригоями, чаще всего после смерти в них превращались ведьмы, и несколько историй, любимых моей матерью.       Румынский фольклор крайне богат на легенды, а потому существовали еще несколько видов кровопийц — это морой и приколич, вырколак или босоркой. Я узнал о верованиях в вампиров много позже, когда уже смог доставать книги, когда древние сказания были напечатаны на страницах пергамента, собранные воедино. Что-то было подслушано лично в селениях, что-то я помнил из материнских сказок и пустых разговоров моих подданных о нечисти. Я хотел бы поделиться знаниями, которые мне удалось собрать за эти столетия.       Мороем или мороайкой считается призрак мужчины или женщины, который покидает свою могилу и выходит на охоту за живыми, хотя во многих историях морои наоборот являются живыми вампирами, в то время как стригои — восставшими из мертвых. Мнения разнятся, конечно, от поселения к поселению, но на то это и народное творчество.       Приколичами являлись существа, которые после смерти оживали в облике собаки или волка — так называемые оборотни, хотя современная культура разводит их по разные стороны с вампирами, которым они ныне едва ли не заклятые враги. В них могли превращаться незаконно рожденные дети — сколько моих, интересно, превратились в подобных существ? Смех. Хотя, если посмотреть на их отца сейчас, то немудрено. Девятый из братьев, родившихся в один месяц, или же дитя инцеста — от дочери и отца, сына и матери, — также могли быть обречены на подобное превращение.       Босоркои же являлись ведьмами и колдунами с вампирскими чертами. В них верили в Трансильвании. По преданиям стать босоркоем мог ребенок, который родился в рубашке, живой взрослый человек или мертвец. Поговаривали, что подобное мифологическое существо могло обратиться в животное: в зайца, в собаку или волка, даже рыбу или птицу. И только повивальные бабки ведали, в какое существо мог превратиться босоркой. Считалось, что вампиризм босоркоев заключался в воровстве молока у коров, крови у людей и скотины, в попытках пронзить живое существо стрелой.       Я слышал и про вырколаков, демонов, которые потворствовали затмению светил. Считалось, что в них превращались дети, умершие некрещеными; злые души, проклятые богом. Они могли превращаться в псов, волков и змей. Вырколаки поедали Солнце и Луну, отщипывая от них кусочки, и светила наливались кровью, и на землю из них сочилась красная вода. По другим поверьям вырколаки могли садиться на светила и закрывать их собственным телом.       Столько различных верований, и везде — суть разная, и что объединяет и стригоев, и морокоев, и босоркоев с приколичами и вырколаками — вампиризм. Легенды разнились потому, что раньше Румыния не была единой страной, как в современности, и все княжества были отдельными, и в каждом поселении рождались свои новые страшные сказки.       — Интересно, — Вильгельм улыбнулся. — А ты сам веришь в… таких существ? — Он обернулся, наконец закончив с травами.       — Мама рассказывала в детстве, но, пока я с чем-то подобным не встретился лицом к лицу, я не могу воспринимать такое всерьез.       — Все подвергать сомнению — единственно верный путь к постижению истины.       — И в чем же истина? — Я протянул руку, оглаживая его предплечье.       — В самом пути.       — Важна не цель?       — Только вперед ведущая мысль. Будущее и прошлое, свет и тьма. Нет истины в точке. Она — поиск, совершенствование, Бог.       — Но ты не веришь в Бога.       — Моя истина — мой бог.       Подобные разговоры вызывали у меня умиление, хотя Вильгельм в своих речах был серьезен и мог расценить любую шутку или улыбку как насмешку. Наши взгляды на многие вещи были различными, но в неверии в Бога, как в единое существо, как в святого или сына его — Христа, мы сходились.       — Значит, ты не веришь в темных существ, — Хованский широко улыбнулся. — А в магию? В заговоры и заклинания? В силу камней и металлов? — Вильгельм обернулся ко мне.       — Пока сам не увижу, как ты колдуешь — не поверю до конца.       Тогда я и сам не знал, насколько сильным он становился чародеем, чего он смог достичь за столь короткий срок, и к чему нас впоследствии все привело.       — А как в твоих краях называют вампиров? Во что верят? — решив вернуть разговор в былое русло, я спросил.       — Их называют упырями, — Вильгельм лег, устраивая голову на моем бедре. — Как и у вас, мертвец, восстающий по ночам из могилы, ибо душа не упокоена на «том свете» или же продолжает посмертное существование на границе двух миров. Ведьмы, колдуны, которых отлучили от церкви. Они до крика третьих петухов по ночам пьют кровь людей, а потом возвращаются в могилы. Считалось, что упыри вызывают засуху, моровые поветрия и неурожаи.       — А ты веришь в эти сказки? — Я запустил ладонь в густые кудри, поглаживая голову, перебирая пряди.       — Не отрицаю, что это может быть правдой. Я не встречал их, но, мне кажется, что ничто не может быть создано так полно и ярко, образы и сказания, лишь людской фантазией. Ничто не берется из ниоткуда и не исчезает в никуда.       — Возможно, ты прав.       Мы замолчали, обдумывая сказанное. Я поглаживал голову Вильгельма, пропуская пальцы сквозь волосы, задумчиво глядел в пустоту.       — А в чем настоящая магия, Вильгельм? — Я не был особым философом тогда, во мне подобное проснулось многими годами позже. — В заклятиях, в зельях, в заговорах? В обрядах? В проклятиях?       — Магия это любовь, Ион. Люди способны творить чудеса даже без волшебных сил.       — Считаешь?       — По-настоящему верю!       — Скажи, Вильгельм… Ты боишься смерти?       — Как и любой человек. Ты ведь знаешь, смерти не боятся лишь глупцы или безумцы. Я не отношусь ни к тем, ни к другим.       — Если бы у тебя был выбор, — я даже приподнялся, садясь, смотря на Вильгельма с интересом. — Умереть, как любой из нас, или остаться существовать на этом свете, но уже существом, пьющим кровь и восстающим из могилы, что бы ты выбрал?       — Я бы выбрал жизнь.       — Жизнь любой ценой? — смотря в его зеленые глаза, я не видел и тени сомнения, лишь твердую уверенность.       — Именно так. А что бы выбрал ты? — Он смотрел пронзительно, словно бы это был не обычный вопрос, а что-то особенно важное, решающее.       — Я выбрал бы смерть. И ты знаешь, почему.       — Знаю, — Вильгельм вздохнул, укладываясь на мои колени головой.