Цветок Зла

      Я успокоился под утро, когда совсем иссякли силы. Джонатан помог мне вернуться домой, и я снова очутился в постели. Чувствовать на коже одеяло было куда приятнее, чем пропитанную чужой кровью рубашку. Он полностью раздел меня, даже умыл — я не чувствовал на лице подтеков, и убедился в этом, когда прикоснулся к нему пальцами. Чувствуя себя ужасно истощенно, прикрыв глаза, я попытался задремать. В комнате было тепло, но самому мне — холодно. Словно бы больной. Снова. Мысли путались, мозг отказывался соображать, и я понимал, что не смогу ничего проанализировать и разложить по полочкам, пока не приду в себя. Что со мной случилось и почему так вышло? — я не мог ответить. Завернувшись в одеяло, накрывшись по самые уши, я постарался согреться. Знаете это ощущение, когда ты весь окутан теплом, а ноги и руки — ледяные, и как бы ты ни пытался их растереть, они не становятся теплее, кровь не хочет разгоняться, а пальцы как были синие, так и остаются? Со мной подобное происходило часто, особенно зимой, но тот факт, что мое тело уже не должно было реагировать на погоду и температуру, кажется, решил быть не принятым во внимание моим существом. Стоило открыть глаза, они закрывались снова, и я решил перестать бороться с сонливостью и позволить себе провалиться в забытье. Шторы были плотно закрыты, дневной свет не проникал в комнату, свечи зажжены не были, только затопленный камин и согревал, и освещал пространство. Его мягкий свет не бил по глазам, создавал ощущение уюта. Где был Джонатан — не знаю, может разбирался с тем, что я натворил.       Я помнил, как повел себя там, на улице, после того, как впервые попробовал чужую кровь. Это было странное чувство, восхитительное удовольствие, обуявшее меня всего, и потом на смену ему пришла самая настоящая и чистая похоть. Это я еще мог объяснить, правда, мог. Но то, почему я потом оказался в немыслимых фантазиях, а после нашелся в чужом доме, перегрызая горло мальчишке лет пяти, а рядом оказались трупы его матери и отца, которых тоже убил… Я не был к этому готов.       Мне хотелось поговорить с Вильгельмом, который больше не мог передо мной сесть, улыбнуться и начать рассказывать о том, чего я в этой жизни не знал. Мне кажется, что он мог бы подсказать, что стоило делать, или хотя бы был в разы более осведомленным, чем я, мог открыть глаза на некоторые вещи. Но Вильгельм ушел, хотя мне казалось, что внутри жила его личность, и вполне могла прийти на помощь. Но там был не только он. Но и другой.       Могло ли со мной произойти то, что случилось с доктором Генри Джекиллом, героем романа Стивенсона? Раздвоение личности, когда вторая одерживает верх. Нет, не правильно, не раздвоение. Человек отпускает себя и становится чудовищем, когда все моральные принципы перестают для него что-либо значить. Кто мы в глубине души? Хищники, похуже зверей, которым только питаться, грызться и размножаться — радость. Отнимешь разум и способность мыслить, лишишь человека интеллекта — перед тобой не более, чем животное, живущее первичными инстинктами. Сейчас — по опыту лет прошедших, — могу сказать, что я был очень недалек от истины, даже близок, когда сравнивал себя с Джекиллом.       Сон затянул меня, как Кракен, обвивающий щупальцами корабли. На голову наваливалась тяжесть, глаза закрывались, а потому я сдался ему без сопротивления. Сперва пришли тишина и тепло. Знаете, как когда лежишь, дремлешь, но не засыпаешь? Словно дрейфуешь между реальностью и забвением, и тебя окутывают спокойствие и уют. Но, стоило действительно заснуть, как меня обступила тьма, и в этой самой тьме появился Он. Я не видел его лица, только силуэт.       — Ты явился так скоро, — вкрадчивый шепот коснулся моего лица. — Я рад.       — Какая тебе радость, проклятый?       — Как же, — он продолжал. Его голос отзывался шипением, словно бы я беседовал с Великим Змеем, искушающим и науськивающим. — Мой серебряный, я скучал по тебе.       — Кто ты есть и что тебе нужно? — Мне не было той пресловутой радости беседовать с ним. — Яви свое лицо, я не желаю с тобой говорить, не зная что ты и зачем.       — Что тебе в моем лице, Уильям? Позабыл, как выглядишь? — Он расхохотался и обвил меня, обнял всем своим черным существом. Я не мог вздохнуть в его жестком и властном объятии.       — Ты не я, и мной не станешь! — Стараясь выпутаться из вязкой и густой тьмы, я вскинулся, вздрогнул и дернул плечами, но это не помогло.       — Я уже в тебе, мой серебряный, и ты сдашься мне, как уже сдался однажды, — поцелуй пришелся за ухо, его губы коснулись кожи и меня пронзила сильнейшая дрожь.— Помнишь, как ты бился в удовольствии, перегрызая горло тому мальчику? Он дергался в твоих руках, пытался закричать, и, когда твой прекрасный рот наполнился кровью, его предсмертный хрип…       — Хватит! — я закричал и отпрянул. Демон отпустил, тихо смеясь.       — В самом деле, Уильям, — он произносил мое имя так, словно бы я был его любовником, — бежать от себя бессмысленно.       Я старался отдышаться, голову накрыла боль. Я не видел ничего перед собой. Абсолютная тьма, та самая ночь до скончания времен, о которой когда-то говорил Джонатан, поглотила меня всего.       — Ты подчинишься моей воле, мой серебряный, или погибнешь. Другого пути у тебя нет. Ты не справишься, Уильям. Без меня ты теперь ничто, всего лишь оболочка, пусть и бессмертная. Наш милый Джонатан не сможет тебя защитить от всего мира. Но смогу я! И только я! Я — твоя лучшая часть. Сильнейшая. Превосходная.       — Ты слишком высокого о себе мнения, — раздалось в стороне. Голос ласковый и знакомый, казалось, давно утерянный между мирами.       — Какая встреча! Надо же! — Демон обозлился.       — Ты здесь незваный гость, и место тебе — взаперти. — Голос приближался, и я почувствовал, как что-то заслонило меня собой. Он. Защитил.       — И стало быть ты — тот, кто меня изгонит? — Опять смех, отвратительный, эхом отдающийся в пространстве.       — Ты его ад. — Почувствовав касание к пальцам, я ощутил прохладу множества колец, услышал перезвон тончайших браслетов и родное тепло.       — Не сам ли ты его обрек на это существование?       — Ты — порождение тьмы. Злой и бесчувственной. Тебе здесь не место.       — Ты всегда был со тьмой sur un bon pied! Разве не так? — Язвительно и бескомпромиссно, он атаковал словами и пытался вывести моего защитника из себя. — Тебе ли говорить о небесах и свете!       — Бедное сердце не твоя жертва. Ты хищник, и суть твоя — голод. В тебе нет ничего, что отличает благородную тьму.       — Вильгельм, тебе ли говорить об этом, тебе ли говорить!       — Ты гнусь и мерзость. Ты не заберешь его, как свою жертву.       — Ты всего лишь воспоминание. Тебе ничем ему не помочь! — Тогда во тьме прорезалась полоса света, который чуть меня не ослепил. Я вцепился пальцами в руку чародея, который не отпускал моих пальцев, держа в своих решительно и бескомпромиссно.       — Ты забываешься. Я сделал Джонатана мороем, а ты всего лишь жалкое порождение его проклятия.       — Ах, Вильгельм, — он приблизился к моему защитнику и прошипел прямо ему в лицо: — Дьявол борется с Богом, а поле брани — сердце людское. Ты уничтожишь его вернее, чем я сам. — Широкий и довольный оскал появился на его лице. На его чертовом лице, которое было едва ли отличимо от моего собственного. — Я бы на это посмотрел!       — Мерзавец! — Вильгельм вскинулся и вторая рука схватила моего демона за шею, хотя мне самому казалось, что если бы я попробовал его коснуться — он бы эфиром, черным дымом утек из моих пальцев.       — Я — яд в его жилах, самая черная суть, — Демон приблизил лицо, шепча Вильгельму в губы. — Убей меня и убьешь его, — язык коснулся нижней губы Хованского, отчего последний клацнул зубами, стараясь ранить.       — Пошел прочь.       — Я приду за ним, когда ты не сможешь ему помочь, — Демон широко улыбнулся и поклонился, словно придворный шут. — Или же, когда ты сам подчинишься мне, мой милый князь.       — Сгинь. — Вильгельм поморщился, глядя недовольно и даже зло.       — До скорой встречи! — И он исчез. Растворился в обступившей его тьме и рассеялся, гонимый то ли магией Вильгельма, то ли наступающим солнечным светом — где-то в настоящем, в моей реальности восходило солнце.       Мне показалось, что я вовсе не дышал, наблюдая за князем и демоном, а потом вздохнул так резко, что аж заболели легкие. Я смотрел на фигуру Вильгельма, которого увидеть не ожидал. Я был ему рад. На самом деле рад.       — Я думал, что больше тебя не увижу.       — Возвращаться — плохая примета, Уильям, — он не оборачивался, все смотрел в пустоту, где мгновения назад еще был мой личный ад.       — Почему ты здесь и откуда? — Подойдя ближе, я прикоснулся к его плечу. Осязаемый, даже теплый. Вполне себе настоящий и живой.       — Я теперь существую только в твоей голове, — его ладонь накрыла мою. Украшенная четырьмя кольцами: два на указательном пальце и по одному на среднем и безымянном. — И ты должен научиться жить без меня.       — Но ты есть. Почему ты не можешь быть всегда?       — Он прав, Уильям, — Вильгельм обернулся. — Я всего лишь воспоминание. А воспоминания имеют свойства исчезать из памяти, стираться, словно и их не было. Я перестал плутать в подлунном мире, виться за тобой, как тень. Теперь ты должен стать сильнее.       — Научи меня. Направь меня! Я не знаю, куда двигаться и что делать. Мне самому не справиться, как бы…       — …трудно ни было это признавать. Я знаю, Уильям.       — Так подскажи, прошу тебя! — Я схватил его за предплечья, смотря в такие же, как у меня самого. — Помоги мне стать таким же сильным, как и ты.       — Я помогу тебе лишь при одном условии.       — Каком же? — я вглядывался в его лицо, надеясь найти ответ прежде, чем Вильгельм его озвучил.       — Ты станешь сильнее меня.       — Но возможно ли…?       — Тебе решать. И только тебе.       Я проснулся в полдень — так показывали старинные напольные часы, стоявшие в углу комнаты. Все тело ломило, как после продолжительного жара, но я встал, чтобы подойти к письменному столу, где обычно хранил все важные книги, тетради с записями и даже украшения, доставшиеся мне «в наследство» от Вильгельма. Взяв в руки пергаменты, исписанные неровным почерком, в которых Хованский описывает секреты гадания на картах Таро и использовании маятника. То, с чего он когда-то начал. То, с чего стоило начать мне. Я должен был сдержать свое обещание, чего бы мне это ни стоило.