Цветок Зла

      Вы и представить себе не можете, как я был потрясен в ту минуту, когда Уильям впервые испил кровь человека. Он преобразился столь неожиданно и непривычно, что я бы, вероятно, задохнулся от восторга, если бы по-настоящему дышал. Уильям глотал кровь с удовольствием, облизывал губы и зубы, дышал глубоко, словно старался успокоиться после марафона или сильнейшего оргазма. Он прикрыл глаза, запрокинув голову, когда безжизненное тело упало к его ногам. Кровь застывала на коже, и Уильям одним движением стер ее пальцами с губ, чтобы после провести по ним языком. Но не это меня так поразило.       Когда он открыл глаза, посмотрев на меня с абсолютно осмысленным выражением, я увидел взгляд Вильгельма. Уверенный, знающий, чего хочет. Он шагнул от мертвеца, приблизившись ко мне, притягивая для поцелуя, кажущегося горячим, несмотря на внешний и внутренний холод.       Хованский всегда был намного более обольстительным, нежели Уильям. То ли времена так на него повлияли, то ли воспитание — не могу сказать точно. Я все еще до конца не мог понять, почему же они были такими разными, при том, что в целом являлись одним человеком, но, возможно, это было связано с тем, что в разные времена одна душа может представать совершенно различно, формируя новую личность.       Вильгельм мог без лишней скромности раздеться прямо с порога, увлечь меня в постель и предаваться ласкам достаточно долго, словно не зная усталости. И в первое время, даже несмотря на свою неопытность, он был настойчивым и завлекающим.       Уильям же таким не был вовсе. Он с интересом и волнением принимал мою инициативу, хотя сам ее не особенно проявлял. И вот в ту ночь первого кормления он явился совсем другим. Страстным, горячим, инициативным.       Прямо там, на улице, в ледяной подворотне, заметенной снегом, он предложил себя, не стесняясь и даже не задумываясь. И мне казалось, что он был в себе, абсолютно все понимал и знал, чего на самом деле хотел.       Осознание своей чувственности ведет к понимаю собственной жизни. Ваше тело и ваша плоть… Если она смущена желанием, или же если вы чувствуете отвращение к подобному, это говорит о вас многое. Определяет вас в некоторых важных вещах. Если вы знаете, что ваше тело хочет, кого и чего, и хочет ли вообще, вы понимаете самого себя.       И тогда Уильям по-настоящему, так мне казалось, захотел. Если я спрошу вас, занимались ли вы когда-нибудь сексом в подворотне рядом с трупом, это будет чем-то крайне отвратительным и даже вопиюще омерзительным, я уверен. Но даже это не останавливало ни его, ни меня. Вы ведь, конечно, помните, что многие моральные принципы перестают существовать для того, кто вынужден кормиться человеческой кровью, а потому и другие вещи перестают иметь значимость. Не было ни одной мысли, когда он стонал, прижимаясь ко мне ближе, вцепляясь пальцами в ткань пальто, что нас могут застать не только за столь непристойным и небогоугодным, но и поймать на месте преступления. Я был совершенно счастлив.       И счастье мое оказалось вызовом.       Я целовал возлюбленного и ощущал под пальцами безумие. Он полнился неистовством, звериной дикостью. Его поцелуи со временем стали не обжигать, а приносить боль — он кусал, впивался в мою кожу зубами, разрывая плоть. Она вскоре бы зажила, конечно, но факт оставался фактом — все выходило из-под контроля. Практически к финалу, прежде чем Уильям кончил, я понял, что что-то пошло не так. И, казалось бы, любой человек теряет способность связно мыслить и контролировать себя, достигая пика удовольствия, однако подобное в отношении новообращенного вампира могло быть первым и очень опасным предзнаменованием, особенно когда этот самый вампир начинает пить вашу кровь.       Оторвав его от себя, когда уже все закончилось, я постарался всмотреться в его лицо и найти хоть что-то осмысленное во взгляде. Уильям был глубоко погружен в себя, зрачки были расширены и ясность полностью отсутствовала. Потом он пришел в себя спустя пару минут: огляделся, сделав глубокий вдох чуть ли не до разрыва легких, а потом посмотрел на меня и сказал:       — Все в порядке, — я понял, что по выражению лица Уильяму стала ясна моя озабоченность. — Пойдем отсюда.       — Мне нужно разобраться с трупом. — Он поправил свою одежду, а я — свою. — Постой у арки. Мало ли какой прохожий или служитель закона объявится.       — Как скажешь, Джон, — он выправил свой воротник рубашки, зашел ко мне за спину и исчез из поля зрения.       Мне по обыкновению предстояло избавиться от мертвеца, которого могли хватиться. Кого-то я сжигал, кого-то отправлял к крысам в канализацию, а кого-то и вовсе просто закапывал. Все зависело только от степени важности убитого для остального общества. Будучи осторожным, я всегда обходил «благородных», довольствуясь как проститутками, так и обыкновенными работягами. С переездом в Лондон пришлось забыть об охоте на детей, хотя их кровь имела особые для нас свойства, да и самому становилось от чего-то подобного тошно. Если в Румынии я мог так развлекаться, когда у меня абсолютно отключался разум в периоды острейшей тоски, или же прибегать к такому из-за определенных физических потребностей — как я раньше говорил, кровь младенцев помогала быстрее восстановить силы и вернуть привлекательный облик, — то в Англии это было попросту… слишком.       И когда я закончил с трупом, Уильям исчез. Я вышел из подворотни и огляделся — никого. Ни единой души не было вокруг. Один только безмолвный Лондон, оседающий на землю снег и мой повисший в воздухе вопрос. Взглянув себе под ноги, я увидел цепочку шагов, и по ширине шага казалось, что он словно бежал. Куда-то целенаправленно спешил. Я прошел не меньше половины квартала, прежде чем следы на снегу привели меня к небольшому дому.       И тогда ко мне пришло осознание — опоздал.       Дверь была приоткрыта, и мне не стоило труда распахнуть ее и тенью проникнуть в дом. Оглядевшись, чтобы за мной никто не наблюдал, я проник в помещение, полное того самого запаха крови и уже смерти. Почему он выбрал именно этот дом, оставалось для меня загадкой очень долго. Сейчас Уильям уже не помнит в точности, что совершил, и я бы не хотел, зная, что он это все прочитает, рассказывать в красках и деталях то происшествие. Он говорил, что убил троих людей: мужчину, женщину и ребенка. Но жертв было больше.       Я застал его вгрызающимся в тело младенца, а может быть и годовалого ребенка — я не знаю, совершенно не уверен. Своих детей не видел, а в чужих и тем более не разбираюсь. Кровь трупов была мерзкой, неживой и остывающей, а потому он отбросил от себя тело и Уильяма начало рвать. Его желудок, и так полный крови, отдавал ее обратно: он заливал ей самого себя и все вокруг. Паркет и одежда, его лицо и волосы, руки — он старался зажимать пальцами рот, — все было в ней. Опустившись за спиной Уильяма, я взял его за плечи, стараясь привести в сознание. Он не открывал глаз, не мог остановить спазмы и к тому моменту уже капающую изо рта кровь. Мелко трясясь, он что-то говорил, бессвязное и едва слышимое. Все, что я мог твердить, это «пожалуйста, очнись», стараясь вернуть его в реальность из того небытия, в которое Уильяма отбросило безумие.       Это было по-настоящему страшно. Когда он вернулся в себя, он зарыдал, так исступленно и горько, дрожа и вцепляясь в мои плечи, что минут двадцать мы провели на полу, обнимаясь, пока его сознание решительно не ускользнуло. Я оставил его, осмотрев дом, чтобы сообразить, что следовало делать дальше.       На черном пальто Уильяма не была заметна кровь, как и на черных брюках, а потому я решил оставить его в этой одежде, но закутал шею в собственный шарф, после того как, найдя кувшин с водой и какую-то тряпку, вытер его лицо и руки от подтеков, чтобы он выглядел хоть сколько-нибудь прилично. Я предполагал, что нам мог встретиться какой-нибудь служитель закона, выскользнувший из ниоткуда.       С кухни был черный ход на соседнюю улицу, достаточно узкую и неосвещенную. Вытащив его на руках и оставив сидеть на крыльце, я занялся тем, что постарался найти всевозможные горючие вещества, которые могли быть в доме обыкновенного лондонца: джин и керосин. Пришлось изрядно потрудиться, чтобы в ту ночь устроить пожар и вернуться обратно домой. Это стоило мне не столько физических усилий, сколько изрядно потрепанных нервов.       Я был в ужасе от того, что произошло. Я предполагал, что такое с огромной долей вероятности могло случиться, но, столкнувшись с подобным на самом деле, я не ожидал, что это будет столь разрушительно.       Вернувшись домой, я первым делом избавил нас обоих от верхней одежды. И если от пальто, брюк и шарфа Уильяма я решительно собирался избавиться как можно скорее, то свои вещи я просто кинул на кресло, оставляя их до тех пор, пока не вспомню о наличии гардеробной. Раздев и умыв, я уложил его в постель, зная, что после подобного он мог долго не прийти в сознание — по собственному опыту. Хотя бы даже потому, что он бы просто не захотел вскоре вновь очнуться и осознать, что натворил что-то необратимое.       Какое-то время после возвращения в дом я сидел и смотрел на него, уже переодетого в ночную двойку и мирно спящего. Мыслей в голове было много, но я не мог зацепиться ни за одну. Беспокойство сжирало.       Началась новая и страшная история в нашей жизни. Уильям испытал первые приступы потери сознания и контроля, выпустил наружу зверя, сдавшись без боя. И только я был ответственен за это. Это была моя вина, и только моя.