Цветок Зла

      — Кажется, мы не сдвинемся никогда. — Я с сомнением посмотрел в окно.       Туман был настолько густой, что дальше пары десятков сантиметров ничего не было видно даже мне.       — Не то чтобы мы куда-то сильно спешим.       Джонатан улыбнулся, переведя на меня взгляд. Он вовсю занимался со своим компьютером: вероятно, писал то, что вы уже прочитали. Предчувствую, какие впечатления будут у меня самого, когда я доберусь до полноценной рукописи.       На часах было около пяти вечера. Солнце давно скрылось за тучами — ну, как давно, где-то дня четыре назад. Мы уже давно должны были приехать, но погода попросту не позволяла двигаться дальше. На каждой остановке поезд пребывал дольше положенного.       — Мне кажется, Румыния чувствует, что ее господарь вернулся.       Джонатан ничего не ответил, только усмехнулся.       Мы выехали рано утром, и ехать нам было всего ничего, но в конечном итоге из-за непроглядной стены дождя, а потом и густого тумана, который вызывал особо мистическое настроение, продвинуться дальше не могли. А высадить нас с поезда было негде. Мы застряли недалеко от Питешти, но персонал поезда попросил оставаться с условием возмещения за неудобство и полное нарушение расписания. Погода была очень странной — предгрозовое небо, вот-вот готовый разразиться шторм, при этом налетевший густой туман, из-за которого ничего не было видно. Это нарушало любые законы природы.       — Мне кажется, до Куртя-де-Арджеш мы уже не доберемся.       — У нас нет выбора. Разве что дойдем пешком.       — Дойти — дойдем. Но я в дизайнерской рубашке, я не хочу ее испортить.       — Уильям. — Джон засмеялся. — Иди сюда.       Отодвинувшись от окна, в которое я вперился надолго и с интересом, я устроился на плече Уорренрайта. Мое терпение было небезграничным — я никогда не страдал этим, — а потому хотелось движения, а не стояния и сидения на одном месте.       — Мы поедем дальше за Верецкий перевал? Хоть это и в другой стороне.       — Там ведь уже ничего не осталось.       Джон мерно поглаживал мое плечо, второй рукой орудуя с ноутбуком, что-то выискивая. Он просматривал нужную информацию — занимался работой, что-то писал в книгу, которую вы читаете вот уже столько времени. Мы стояли на границе Питешти уже два с половиной часа. И вы представьте, мы плелись до нее с восьми утра до половины третьего. Безнравственно.       — До конца пути осталось ведь совсем немного.       — Смотря о каком пути речь.       Я взял его за руку и улыбнулся, закрыв глаза и прижавшись щекой к плечу.       — О страшной сказке, которую мы рассказываем. Где ты сейчас?       — Во второй половине февраля 1900-го.       — И сколько еще осталось, как думаешь?       — Несколько месяцев.       — А потом?       — А потом вечность.       Его рука на клавиатуре замерла, затем он повернул голову, чтобы поцеловать меня в макушку и обнять крепче. Та нежность, которую он всегда ко мне испытывал, будучи не самым мягким и заботливым, но старающимся им быть, заставляла меня чувствовать себя на своем месте рядом с ним.       — Что скажешь?       — Скажу, что готов прогуляться в дождь. — Я улыбнулся. — А ты?       — Любой твой каприз. Собирай вещи.       Он знал, что еще немного, и я начну выходить из себя. Вещей у нас было немного — техника для работы, сумка с чистой одеждой на двоих и черный кожаный рюкзак, в который поместилась нужная мелочь и вышеупомянутый ноутбук. Мы были не первыми, кто покинул поезд, но при этом пришлось очень хорошенько объяснить, что мы не можем больше ждать, и что доберемся сами. Я не боялся ни румынских туманов, ни шквалистого ветра, ни проливного дождя.       Мы выступили из поезда в мокрую траву. Брюки сразу же намокли, как и голые щиколотки, но мне нравилось это ощущение свежести. Румынский туман был настолько родным, что я даже глубоко вздохнул. Иногда я уже забывал это делать за столько лет, но на людях приходилось, а здесь захотелось сделать это по воле.       — И как дальше?       — Мы рядом с Браду, до Питешти часа полтора пешком. В ближайшие часы точно не распогодится, но если доберемся до города, там можно будет взять машину напрокат. Останется час пути.       — С тобой хоть на край земли.       Вас, должно быть, удивило, что после всего повествования о начале XX века и моем обращении, мы вновь вернулись в настоящее. Но в этом нет ничего удивительного, ведь вы явно задавались вопросом, почему мы не осветили свое прибытие и как мы можем ехать так долго из Бухареста до Куртя-де-Арджеша, до которого всего три с половиной часа пути. Джонатан не захотел брать машину — румынские дороги не самые лучшие, если не считать Трансфагараш. Вот там я каждому советую побывать.       Уорренрайт чувствовал себя в Румынии правильно, как дома. Мне кажется, что сколько бы веков ни прошло, он все равно всегда будет сюда возвращаться. Да и я вместе с ним. Есть в Румынии что-то таинственное. И речь не о древних замках, россказнях про колдунов и ведьм. Ничто так не трогало мою душу, как горы и леса. Я мог часами гулять и слушать лес, сидеть на каком-нибудь валуне и смотреть на вершины. В последний раз, когда мы были в Карпатах, мы посетили столько удивительных и красивых мест.       — Я промочил обувь.       — Твои белые тапочки не предназначены для вышагивания по полям.       — Согласен.       Как и было обговорено, около двух часов мы шли в сторону Питешти. Погода почти не изменилась — разве что ливень превратился в морось. Мои кудри все были влажными, липли к шее и лицу, отчего приходилось раз от раза убирать их с глаз. В отличие от Джонатана, я был одет не по погоде, но две ветровки, которые мы захватили с собой на всякий случай, все-таки пригодились. Согласитесь, очень забавная ситуация — два вампира в дождевиках пытаются добраться до ближайшего города, чтобы надвигающаяся буря их не смыла восвояси. Мне стало смешно. И я рассмеялся, остановивший прямо посреди поля, утопая белыми слипонами в земле и траве.       — Уильям? — Джон удивленно на меня посмотрел. — Что такое?       — Знаешь, я совершенно счастлив.       Дождь стал усиливаться, как и ветер, но разве существу, подобному мне, могло это нанести вред?       — Совершенно? — Он подошел ближе, смотря на меня с весельем.       — Ну ладно, почти! — Я потянул его к себе. — За маленьким исключением.       Вокруг не было ни души, а я целовал его влажные губы, пока где-то вдалеке, приближаясь, перекатывался гром.       И все-таки мы добрались до Питешти, и решили остаться там хотя бы на несколько часов, остановившись в небольшом отеле, чтобы принять душ и высушиться, а потом и переодеться. Первым делом Уорренрайт узнал, есть ли в городе прокат машин. Как оказалось, в такую погоду брать автомобиль можно было только на свой страх и риск. Джонатан решил не рисковать. Дороги размывало, сколько продлится непогода — было неизвестно.       Питешти представляет собой крошечный городок с застройками по советскому типу, с редкими достопримечательностями прошлых веков и приятным холмистым пейзажем, если выехать за его пределы. Все эти холмистые пейзажи мы обошли на своих двоих.       Делать было совершенно нечего, равно как и в Куртя-де-Арджеш, который мы посещали чисто в угоду своей ностальгии. Румыния вообще больше не представляла собой ту страну, в которой мы когда-то жили. Вечным в ней были только горы, леса и туманы. Впрочем, этого уже было достаточно.       Из всех этих долгих лет я вынес одну очень важную мысль — один никогда не достигнет совершенства. Сколько бы ты ни пытался, как бы ты ни старался, ты все равно не достигнешь настоящего и истинного в одиночестве. Моей главной ошибкой было то, что я всегда молчал. Молчал о трудностях, которые испытывал, молчал о беспокойствах, о кошмарах, подсознательно считая, что о них и так просто догадаться и понять, что все очевидно и не требует разговоров. Многих вещей можно избежать, если просто сесть и поговорить. По прошествии последних глав вы понимаете, о чем я говорю.       Человеческое существо неполноценно. Каким бы полноценным человек себя ни считал, он таковым не является. Человек не совершенен априори, это стоит понимать. И принимать, но не осуждать себя самого за то, что вы не готовы стерпеть все в одиночку и достигнуть успеха только своими силами, которые в конечном итоге все равно иссякнут. Даже самому самоуверенному человеку необходимо чужое общество, в котором он и будет показывать свою самоуверенность; а самому строптивому нарциссу нужен тот, кто будет воспевать его качества.       В любви все намного сложнее. Влюбленность — это ерунда. Она легкая и простая. Она не обязывающая, мимолетная и бездумная. Любовь это постоянный труд. Труд совершенствования самого себя, дополнение друг друга и понимание. Я бы сравнил любовь с принятием и пониманием как таковыми. Любовь без них, настоящая любовь, не может существовать. Вы, конечно, можете быть со мной не согласны, но мне и нет в этом необходимости. Один писатель даже говорил, что человеку нужна не любовь, а понимание.       Я стоял и смотрел на город, над которым уже разыгралась гроза. Молнии сверкали вовсю, гром, грохочущий вокруг и над, был едва ли не оглушающим. Я любил и люблю такую погоду. Мне иногда и самому кажется, что я столь же переменчив, а потому мне так близка буря.       Джонатан подошел со спины, обнимая и устраивая подбородок на моем плече. Он также смотрел на искрящееся небо.       — Распогодится.       — Обязательно.       Я чуть повернулся, касаясь щекой его щеки.