Цветок Зла

      — И как долго ты будешь медлить? — Голос звучал пренебрежительно. Он отозвался в висках пульсирующей болью.       — Что ты имеешь в виду, дрянь своенравная? — Мой звучал не менее недовольно.       — Когда ты его убьешь, ты, ничтожество?       — Когда ты сгинешь, ублюдок? — Я едва ли не зарычал. Настолько он меня раздражал.       — Только вместе с тобой.       — Пошел к черту.       — Мы уже там, дорогуша.       — Ох, заткнись.       Я недовольно бродил по дому, перекладывал вещи, переставлял. Это отвлекало и помогало хоть как-то не обращать внимание на слишком уж распоясавшегося Демона. Джонатан уехал в город, чтобы привезти хоть какие-то газеты с последними новостями, новую бутылку его любимого виски и, как я понял, он захотел отдохнуть от моего общества.       — Размечтался.       — Хуже древней старухи на базаре. Прекрати.       — А что ты мне сделаешь, Уильям?       — Перестану тебя слушать.       — Не получится.       Всю прошлую ночь мы разговаривали с Джонатаном о моем состоянии. О моих снах в первую очередь, ведь он разбудил меня в самый неожиданный момент. Я испытывал такое гнетущее чувство вины и ничего не мог с этим поделать. Уорренрайт, конечно, сдерживался, я знаю, чтобы не грубить мне лишний раз и не раздражаться. Я был ему за это по-настоящему благодарен. То, что я сделал, не имело оправданий. Но то, что Джонатан не собрал свои вещи как только ему стало лучше, вселило в меня надежду, что он меня не оставит.       — Ты глупое и бесполезное создание. Ты ничего не можешь сделать!       Я мерно раскладывал на полки оставленные на полу книги. Часто сидел у камина и читал, чтобы хоть как-то занять голову, и теперь пришла пора наконец-то вернуть их на место.       — Ты не сможешь меня вечно игнорировать, Уильям.       Как-то не было у меня особого желания читать художественную литературу, а потому я зачитывался всякими учебниками и научными журналами с интересными статьями. Я раскладывал их аккуратно и по алфавиту, пристраивая на нужную полку и в нужное место.       — Ты слишком самоуверенный. Ты не сможешь избавиться от меня подобным образом.       Когда последний журнал спустя пятнадцать минут моего увлеченного раскладывания занял свое место, я повернулся к зеркалу и посмотрел на себя. Чаще всего он разговаривал со мной в голове, но иногда появлялся и в виде очень однозначного силуэта. Я посмотрел на себя и поправил выбившийся отросший локон. Стоило попросить Джонатана меня подстричь, а то я стал выглядеть чуть больше, чем неопрятно. Пришла пора что-то менять.       — Ты убьешь его, когда я скажу, и ты никогда не сможешь пойти против меня.        Я думал, стоило мне ответить этому Голосу, который все-таки действовал на нервы, или же нет.       — Я убью тебя. — Мой голос звучал спокойно, словно бы я не разговаривал со своей собственной головой. — Уничтожу любое напоминание. Ты закроешь свой рот раз и навсегда. Ты не больше, чем кусок моего больного сознания, и если ты вдруг решил, что сможешь на меня влиять, то ты ошибаешься.       — Ты лишь только обещаешь, Уильям. Ты уничтожишь меня, только уничтожив себя.       — Ты не учел только одну крошечную, совсем простую малость.       — И какую же? — Он усмехнулся.       — Догадайся сам, раз уж ты столь умен и превосходишь меня во всем.       Я развернулся и вышел из библиотеки, чтобы наконец-то навести порядок в спальне, где был самый настоящий бардак, который я не убирал в течение всего месяца, что меня парализовало из-за обрушившейся неожиданной «болезни».       Голос притих и отстал. Я смог спокойно разобрать рабочий стол и пол, где теперь не валялись самые разные вещи: от нотных листов до рубашек. Постель и вовсе выглядела, как после стихийного бедствия. Я сменил все белье и отправил его в корзину, чтобы потом заняться стиркой. Прислуги-то у нас не было. Приходилось учиться все делать самому. Нет, конечно, я умел это все, но раньше меня не сильно это беспокоило.       К тому моменту, как Джонатан вернулся, я вычистил все комнаты, в которых мы жили или проводили время. Мы занимали только половину западного крыла моего особняка, доставшегося от родителей. Больше комнат нам попросту было ни к чему обживать. Он все-таки снова стал ночевать со мной, и я был этому рад. Спать с Джоном было в разы спокойнее.       Мне и самому было приятно смотреть на чистые комнаты, где все было на своих местах. Желания играть на скрипке, к сожалению, не было, но я рассудил, что могу просто посидеть и подождать, пока Джон вернется. Я взял в руки какие-то из записей Вильгельма, хотя я читал все, что он мне оставил, но стоило освежить некоторые знания.       Я приближался к осознанию своей причастности к Вильгельму. Нет, не правильно. Я приближался к осознанию, что я — это он. Я разделил свою жизнь на до и после смерти в далеком шестнадцатом веке, но, видимо, это было неправильным. Я был Вильгельмом. Я и есть Вильгельм, даже если меня зовут Уильям Холт. Какая разница, как меня ни назовите, я тот, кто я есть.       Вильгельм, который больше в моей голове не появлялся, был символом таинства, познания и чего-то за гранью добра и зла. Его мудрость, которая принадлежала мне, была удивительным, но очень полезным и ценным качеством. В шестнадцатом веке я одевался в парчу, носил серьги и кольца и колдовал. И правил страной вместе со своим мужчиной. Теперь же я пасовал перед трудностями, перед которыми никогда бы не оступился тогда. Я смог преодолеть нелюбовь своих родителей в прошлой жизни, пересечь несколько стран в одиночку и выучить чужой язык, и мне еще не было двадцати пяти. Я был сильным и волевым. И должен был стать вновь.       — А ты все еще слишком самоуверенный. — Голос нарушил мой покой снова, но не врезался в сознание мерзким клещом.       — Я выторговал понижение налогов у Сулеймана Великолепного, отправил на казнь не одного боярина, который пытался восстать против моего возлюбленного; помог ему же поднять с колен Валахию после долгих лет раздора и междоусобицы; я победил смерть и шагнул через пропасть в новую реинкарнацию, а потом смог сдержаться и не убить своего же возлюбленного, почти сойдя с ума от голода и от твоих омерзительных речей. Ты уверен, что «слишком» подходящее слово? — Я усмехнулся. — Ты считаешь, что можешь потягаться с пытками и казнью, с путешествием в мир теней и чудесным возвращением? Ты всего лишь осколок моего сознания. В тебе нет ничего, что не принадлежит мне. Не смеши меня. Сгинь и не мешай читать.       За этим диалогом с самим собой меня и застал Джон. Он слушал, а потом прошел в комнату и присел рядом со мной в кресло.       — Вижу, день был продуктивным.       — Более чем. — Я чуть улыбнулся. У меня было непривычно приподнятое и в то же самое время спокойное настроение.       Я отложил древний фолиант на румынском и посмотрел на Уорренрайта.       — Джон.       — Нет, Уильям. Мы не будем снова это обсуждать.       — Мы и не будем обсуждать.       — А что ты хочешь?       — Я хочу извиниться.       — Уильям, хватит.       — Ты меня выслушаешь.       Я встал, обернувшись к нему, присевшему на подлокотник моего кресла.       — То, что я сделал, было жестоким и неправильным. И я сожалею, что так вышло. Я намерен бороться с собой и со своими страхами, с тем, что решило захватить мой разум против моей воли. Я должен был сказать тебе раньше, и я признаю, что это была моя ошибка, которая стоила тебе мучений. Я хочу попросить тебя понять, что произошедшее — это не мое желание. Я никогда и ни при каких обстоятельствах не желал и не желаю причинять тебе боль. И я благодарен тебе за то, что ты не ушел и не отвернулся, хотя имел на это полное право.       — Это настолько «ты», Уильям, что даже забавно.       — Что ты имеешь ввиду? — Я вскинул бровь.       — Натворить дел и просить прощения, как маленький ребенок. Ты молчал. Вот твоя беда. Ты был обязан мне все рассказать. Не ради себя, так ради меня.       — Именно, что это «Уильям Холт». Мальчик, который даже в возрасте почти тридцати лет остался ребенком. Но это не я. Я не ребенок. Мне перевалило за несколько веков, хотя в сущности мне по-настоящему, по-человечески, всего лишь за пятьдесят.       — Что это значит?       — Это значит то, Джонатан, Ион, мистер Уорренрайт и мой господарь, я не намерен принадлежать никакому другому безумию, которое не носит твое имя. Любое из твоих имен.       — Ты понимаешь, что предал мое доверие? — Он посмотрел на меня строго и очень серьезно.       — Я понимаю.       — Только посмей вытворить что-то подобное впредь.       — Я не посмею.       — Ты будешь слушать меня. И делать так, как я скажу, пока я не буду полностью уверен, что ты пришел в себя. Тебе ясно?       — Да, Джонатан.       — Хорошо. — Он кивнул.       Я больше не имел права вести себя как глупое и эгоистичное дитя, которое жизни не ведает, изводит своими капризами родителей и других близких людей, треплет нервы и которого, прямо скажем, хочется, если не убить за непослушание, то поставить в угол.       Февраль подходил к концу. Должна была начаться новая весна. Моя новая весна, в которой я должен был окончательно вернуться к самому себе. И не было никаких если.