Цветок Зла

      С чего я начал идти к себе? Хороший вопрос. Ведь нельзя просто взять и встать на этот — да и какой «этот»? — путь. Для каждого человека он, безусловно, свой. Кто-то уже пришел к намеченной цели, кто-то даже не планировал начинать. Правда, я уверен, что мало кто изначально знает, являются ли их жизнь и дорога, по которой они идут, именно поиском себя. А может быть большинство и вовсе не задумывается об этом.       Иногда важно, и сколько бы просто и банально это ни звучало, просто сесть и подумать. Определить для себя не просто конечную цель, а весь путь от конца к началу — именно так, и никак иначе. Цель пространна, если не записана и не осмыслена полностью, а потому вовсе не существует, и пока ты это не исправишь — ничего не изменится, подумал я.       Сев за стол с листком бумаги и карандашом, я стал записывать, чего бы мне хотелось в себе изменить. Кому-то из вас подобное покажется глупым, но лично я посчитал этот способ наилучшим, чтобы из вороха мыслей вычленить самое важное, что должно было стать незыблемым.       Я оставлю при себе все то, что было записано, но при этом скажу лишь, что на обдумывание и на осознание у меня ушло не так уж много времени. Я знал ответ изначально, нужно было лишь выстроить логически верный путь от конца к началу и просмотреть варианты и трудности, которые могли встретиться по пути к намеченной цели. Игнорирование мерзкого голоса стало частью моих дней само по себе. Мне не было трудности ему не отвечать, когда тот врывался в сознание и противно сообщал, что я ничтожество и ничего не могу. Я просто осознавал, что он не был прав. К тому же, я стал рассказывать Джону, что он говорил, какими словами нашептывал в сознании, и поддержка Уорренрайта была как нельзя кстати. Он проводил со мной своеобразные сеансы психотерапии. Только в те дни я полностью осознал, насколько важно разговаривать, я повторюсь. Любовь зиждется на доверии, это самое главное. На доверии собственной головы и тела. К слову, я склонен полагать, что если нет доверия того или другого, то отношения могут закончиться или вовсе по-настоящему не начаться. К примеру, я был свидетелем отношений, где один человек держал другого подальше от тела, и можно сколько угодно говорить о платонической любви, одного в конечном итоге все равно постигнет недоверие, обида и желание искать то, чего не хватает, на стороне. Нет, не обязательно, что будет измена, но факт того, что мысли будут возвращаться раз от раза к тому, чего так сильно хочется и что запрещено, и не избежать прощания. Не возьмусь утверждать за всех, но это обычная человеческая психология.       Джонатан стал меня контролировать. Каждый мой шаг. И вы можете подумать, что, о боже мой, это кошмар, это уничтожает личностную неприкосновенность. Увы и ах, но мне было категорически необходимо, чтобы меня контролировали, ведь в этом я совершенно точно облажался. Я вставал, когда он меня будил, убирался в комнате и занимался музицированием, потом мы читали газеты, новые книги и разговаривали о последних новостях, а после — выходили на прогулку по ближайшим землям, чтобы провести время не просто вместе, а не взаперти — жизнь в поместье утомляла, но я еще не был готов к тому, чтобы покинуть изоляцию.       Мы разговаривали. Разговаривали так много, как никогда раньше. Я чувствовал, как отогревался изнутри. Ощущение одиночества, преследовавшее меня все это время, наконец отступило. Пускай он был задет моими словами и действиями, Джон весь обратился ко мне, чтобы помочь. Я был ему за это благодарен.       Март летел. Летел так стремительно, что я не успел заметить, как в Лондоне расцвели магнолии и глицинии, как уже отцвела сакура и стало жарко. Солнце пригревало очень хорошо, а потому пришлось держать окна закрытыми до самого заката — облака стали наползать на город гораздо реже, что было удивительно, ведь я не мог припомнить такой весны за последние годы.       Джонатан не выводил меня ни на какие светские вечера, но иной раз мы все же оказывались в театре — смотрели балет или оперу, но мне не нравилось. Мне хотелось посетить Гарнье в Париже, где уровень представлений был несколько лучше, нежели в английской столице. А лучше — съездить в Российскую империю, в Санкт-Петербург, чтобы провести вечер в Мариинском театре. Не могу быть уверен рассказывал ли я вам об этом, но в России я бывал, и не раз, и мне очень полюбился Чайковский. Точнее, его изумительная музыка, которую я с огромным удовольствием сам играл. Мне очень хотелось показать Джону «Щелкунчика» и «Лебединое озеро».       Иногда мы появлялись в фешенебельных ресторанах — могли себе позволить. Чтобы выпить вина, помолчать и полюбоваться городом, который видели достаточно редко, живя в пригороде. За последние несколько лет я стал появляться в городе очень нечасто, разорвал связи со многими знакомыми и даже родственниками, но теперешний образ жизни и вовсе не подразумевал привычного времяпрепровождения. Я был даже рад, хотя это звучит ужасно, что мой брат не дожил до этих дней. Его сердце разорвалось бы от беспокойства за меня.       Все более или менее начинало налаживаться. Теперь у меня был строгий распорядок и полное отсутствие необходимости скрывать свое состояние. Так или иначе, уже после всего, думая о том, насколько я был неправ, я старался понять, зачем и почему поступал, как глупец. И не мог найти ответа. Это было не просто иррационально, а совершенно бесполезно и бессмысленно.       Жажда на какое-то время пропала совсем. Или, быть может, я ее просто не замечал, поскольку был занят разучиванием сонат и симфоний, и моя голова была забита мелодиями, или же, углубившись в интеллектуальное чтение, мой организм предпочел сосредоточиться на научных исследованиях в области биохимии, нежели на биохимии моего собственного тела.       Я осознал, как много всего пропустил и сколько времени потерял. Забросив музыку и сочинение, химию и эксперименты, чтение и написание собственных научных исследований, я стал превращаться не просто в ничего не знающего и не смыслящего простофилю, а в отставшее от настоящей жизни существо, которое не видит ни черта дальше своей кельи, заперевшись в четырех стенах, лелеющее свое ничтожество и беспомощность.       Начав вновь заниматься экспериментами и музыкой, я почувствовал, что ко мне вернулась тяга к жизни, ощущение твердой почвы под ногами и понимание того, что я сделал и не сделал, и что хотел сделать впоследствии. Тогда я все-таки осознал, что смерть в моем случае и правда являлась всего лишь началом, и я должен был пройти свой путь, пусть тернистый и тяжелый, от мертвеца к бессмертному.       — Ты выглядишь уже не так болезненно, — сказал Джон, отставив бокал с коньяком, выписанным из Франции.       — Надеюсь, что так. — Я улыбнулся, отвлекаясь от записывания очередного наблюдения за сывороткой своей крови под микроскопом.       — В середине мая мы приглашены на прием в дом, — он сверился с карточкой, — баронета Ллойда-Аддерли.       — Ты хочешь пойти? — Я вновь поднял глаза от микроскопа. — Мне казалось, ты не жалуешь светских вечеров. Думал, тебе хватило собственных.       — По правде, Уильям, этот век отвратительно скучен, и в нем нет ничего заинтересовывающего. Только танцы, разговоры о политике и алкоголь.       — Деньги, секс и пустые разговоры.       — О, это вечные ценности, — Джон усмехнулся.       — Даже для тебя?       — В мире людей для меня ничто не ценно. Теперь не осталось ни одного человека, чье существование могло бы меня потревожить или порадовать. Не нарывайся на комплименты. Ты и так их получишь. — Джон сдержанно улыбнулся.       — Так к чему ты начал разговор про прием?       — Даю тебе срок до того дня. Ты должен окончательно вернуться к себе.       — И если вернусь?       — Мы наконец покинем это место и сможем двинуться дальше.       — А если нет?       — Ты знаешь и сам.       — Джон. Скажи иначе. — Я подошел и встал напротив. Наклонившись ближе и оперевшись о подлокотники ладонями, я заглянул в его лицо.       — Иначе?       — Пожалуйста.       Он молчал с полминуты, смотря в мои глаза и не говоря ни слова, но потом все-таки произнес:       — Я приказываю тебе. И ты не посмеешь ослушаться.       По какой причине, почему его голос так действовал на меня, я не знал, но стоило Джонатану приказать, как все мое существо подчинялось, желая угодить моему господину, и чтобы он не просто был рад, что его приказ был четко исполнен, сколько испытал гордость за то, что рядом с ним достойный, кто по праву занимает свое место.       Подчинение его воле и власти, осознание и принятие силы, понимание того, что он в праве решать мою судьбу — это было заложено во мне благодаря тому доверию, что я испытывал его слову и делу сотни лет назад, и теперь же я вновь понимал, что, выбирая путь следующего за ним по пятам, путь советника и правой руки, нисколько не умалял силы своей личности и характера и не был его тенью, у которой не было собственной мысли. Я лишь доверял ему, зная, что Джонатан тот человек, который сделает для меня больше, чем все, но только если взамен я отплачу ему абсолютной преданностью.