Цветок Зла

      Никогда бы не смог подумать, что человек, и будь он хоть трижды вампир, так сильно изменился за короткий срок. Уильям поразил меня своей готовностью действовать. Он, выслушав меня, принял на веру мой план, который я предложил, расписав для него едва ли не каждый день, и для меня это было скорее удивительно, нежели ожидаемо. Уильям не создавал у меня впечатления серьезного человека, в отличие от Вильгельма. Понимаю, это будет звучать несколько странно от меня, от его едва ли не супруга, с которым он прожил уже достаточно лет. Да и я никогда особенно не углублялся в то, какими разными были Уильям и Вильгельм. Я затрагивал эту тему, он не развивал.       Вильгельм подчинялся мне чаще всего беспрекословно, но внося свои коррективы в мои указания, поскольку у него был свой особый взгляд на каждую ситуацию с точки зрения своей собственной логики — дипломатом он был действительно хорошим. Я доверял мнению Вильгельма, ведь он отлично себя показывал в делах, даже если иногда демонстрировал очень своеобразный и даже колючий характер, если его что-то не устраивало. Могло сложиться впечатление, что колдун был скорее моим смирным подчиненным, нежели вольнодумцем, имеющим по силе равное слово, что и мое. Уже состоя в отношениях, я дал Хованскому полную свободу действий. И хотя он был младше Уильяма и куда успешнее скрывал свои слабости и страхи, думая, что я их не вижу и не понимаю, Вильгельм намного лучше знал, чего хотел.       Из всего что я говорю, может следовать вывод, что я всегда их разделял — это правда. Еще с того самого первого дня, когда Холт появился в моем замке, я совершенно точно знал, что это не Вильгельм. Иногда я задумывался, а что, если бы ничего не получилось и Уильям бы вовсе никогда не появился на пороге моего дома, но вывод был очевидным. Вампир всегда может покончить с собой, просто дождавшись рассвета, но мне кажется, по истечению трехсот лет я мог ждать еще и еще. Просто чтобы ждать. Само ожидание с глупой надеждой давали силы. Честно говоря, я не могу понять, как все-таки дождался. Но суть, в общем-то, не в этом.       Уильям сильно отличался от Вильгельма. Хотя бы тем, насколько более зависимым от чужой заботы он был. Безусловно, он бы стал отнекиваться, говорить, что это неправда, но на самом деле ситуации были до смешного простыми и красочными: он мог заснуть на полу в ворохе бумаг и записей экспериментов, сжечь обед, отвлекаясь на что-то более интересное, или же, что было совсем не смешно, вести себя в отношениях как ребенок, умудряясь создавать проблемы из ничего, молчать и тем самым порождать еще большие трудностей. И, пожалуй, в этом они были скорее похожи, но Вильгельм молчал по объективным причинам — осознавая, что чувства превосходили над логикой, что многие вещи могли быть неуместны, но Уильям молчал чаще всего о куда более серьезных вещах, и я далеко не всегда понимал, почему.       Мы пришли к тому, что вы уже знаете — на грань разрыва любых отношений. Я уставал, мне не хватало терпения, но Уильям по-настоящему меня удивил, с каким рвением вцепился в возможность все исправить, и тогда во мне что-то дрогнуло и я почувствовал, что, вероятно, это сможет помочь и в корне переменить все то, что происходило и с Холтом, и между нами. Чем дальше все шло, тем сильнее я задумывался о том, чтобы уйти, но я прекрасно осознавал, что не смог бы этого сделать.       Уильям вставал по моему указанию, как и ложился спать, музицировал, читал и даже питался. Он все делал лишь по моему слову. С самого первого дня, стоило нам до этого договориться. В течение марта он изменился очень сильно. Стал спокойнее и адекватнее, осознаннее. Он взялся за голову и стал себя контролировать.       Нет ничего сложнее контроля и самодисциплины. Некоторые люди вовсе на это не способны, а другие лишь могут держать себя в рамках плана. Слаженность определяет для них правильное движение вперед. Я был таким человеком, и вампиром остался. Для меня был важен контроль практически всех сфер своей жизни, контроль государства и народа. По рассказам Уильяма я мог показаться правителем страны, который предпочитал решать вопросы, а потом расслабляться в объятиях любовниц. Пожалуй, в этом было что-то достоверное, но все проще — я постоянно принимал множество важных решений, думал и анализировал, и потом, стараясь отвлечься от вечно работающей головы, позволял себе расслабиться, пока меня ублажали телом.       Немалый житейский опыт развеял мои представления о любви еще до встречи с Вильгельмом, а потому, он хоть и сыграл существенную драматическую роль в моей жизни, но мало что смог изменить во мне, как в человеке. Я оставался человеком достаточно закрытым со множеством собственных устоев, чье сердце было скорее чем-то неясным, нежели понятным и простым. И моя любовь всегда была спокойной, в то время как Вильгельм был в меня влюблен. Я же этого чувства в сущности не испытывал. Я был заинтересован, и лишь потом понял, насколько дальше и глубже простиралось и произрастало это чувство, значимое и едва ли мне известное до.       У меня были трудности с доверием. Более того, я едва ли кому-то доверял. Наше сближение с Вильгельмом было скорее чудом, ведь я почти никого к себе не подпускал ближе, чем на расстояние вытянутой руки, если не держал всех дальше. У меня не было друзей и не было возлюбленных. Все, что у меня было, — это государство. И особое презрение к боярам, но это уже совсем иной вопрос.       За все то время, я не имел возможности до конца понять характер Вильгельма, но когда я увидел Уильяма, сидевшего напротив, и поднявшего на меня глаза, отвлекаясь от книги и едва заметно улыбнувшись, то понял — это был он.       Как много говорит взгляд, как он значим и важен, отражающий сущность человека. Был уже конец апреля, когда все изменилось. Когда он стал тем, кем ему было суждено стать. Спокойным, рассудительным, знающим цену не только себе самому, но и всему его окружающему.       Как я узнал несколько позже, он вовсю занимался теми вещами, что были интересны ему в прошлой жизни, познавал то, что было актуально в нынешнее время. Все чаще Уильям заговаривал со мной о том, что стоило бы оставить Англию и двинуться дальше, во Францию, куда ему все время так хотелось. Я говорил, что сдержу свое обещание, если на будущем приеме в доме баронета Холт меня приятно удивит. Но после первой недели мая я уже едва ли не окончательно убедился в том, что Уильям уже достиг того, о чем мы говорили так давно.       Вечером, за неделю до события, когда Уильям примерял свой новый костюм, пошитый его портным, что одевал всю семью Холтов еще начиная с молодого отца братьев, я курил и смотрел на него, поворачивающегося передо мной. Он не мог видеть себя в зеркале, а потому мне приходилось описывать Уильяму, как он выглядел и как на нем сидел тот или иной элемент костюма. Он сокрушался, что не может увидеть себя, такого красивого и элегантного, но при этом добавлял, что вечная жизнь, пожалуй, того стоила. Это изрядно веселило. А потом он достал костюм и для меня, попросив примерить.       Весь вечер мы тем и занимались, что репетировали танцы, поправляли друг на друге одежду, а потом мы впервые поцеловались за все то время, как менялась наша совместная жизнь. Это было так непривычно и чуть более трепетно, чем всегда. Мы давно не были близки — лишь спали в одной постели, а потому едва ли не каждое случайное прикосновение казалось более долгожданным и желанным.       Как же много и часто мы говорили обо всем. Буквально обо всем! Кажется, мы и правда никогда не общались так много, сколько за те два месяца, что старались восстановить потрескавшееся. Однажды в первой книге уже звучало это сравнение — золотой шов. Мы словно бы склеивали хрупкие частички нашей любви чистейшим золотом, отчего наши отношения становились еще крепче и драгоценнее.       Несмотря ни на что я любил и люблю Вильгельма и Уильяма, я люблю его, этого колдуна и ученого, который однажды ошибся, но сделал все, чтобы это исправить, и тем самым доказал мне, что я могу всецело ему доверять и доверяться вновь и вновь.       Когда тебя слушают, потому что хотят слушать, когда тебя слышат, потому что твое мнение важно, и каждый вечер играют на скрипке самые разные красивые мелодии — это подкупает. Это заставляет испытывать сильнейшую и самую настоящую нежность, преисполняться ей от края до края. Голова начинает кружиться от любви, которая по своей силе похожа на влюбленность и страсть, но это та самая любовь, которая хранилась где-то глубоко внутри и ждала момента, чтобы вновь перелиться через край, когда ты полон ей, как чаша.       Уильям радовался маю, хотя не мог погулять под солнцем, которое появилось над Лондоном и едва ли собиралось куда-то деваться. Стояло тепло, едва ли не жара, а потому каждую ночь мы долго гуляли, исследуя город и его окрестности, и все-таки раздумывали о том, что скоро должна была прийти пора уезжать. Нельзя было так долго сидеть в одних стенах, на одних землях, нужно было двигаться дальше и искать себя в новой жизни, пусть мы и будем прежними, и уже вряд ли когда-нибудь изменимся. Неделя, две или три — я чувствовал, что скоро наступит «тот самый» момент, когда мы сменим не только страну, но и образ жизни, ведь все, что нам осталось в этой вечности — идти вперед и становиться лучше. Настолько, насколько это возможно.