Дневник Уильяма Холта: «Воспитательная мера»
2 июня 2019 г., 00:16
Я чувствовал себя просто королем, когда стоял посреди холла в костюме, сидевшем на мне идеальнее идеального. Волосы, собранные в невысокий хвост, были аккуратно убраны, и это делало мое лицо более точеным — по словам Джона, разумеется. Но чувствовал я себя на высоте не только из-за этого. За прошедшие недели во мне изменилось многое, — не только как в вампире, но и в Уильяме Холте. Жажда притупилась и успокоилась, и теперь я мог питаться лишь по расписанию, а во все остальное время даже не думал об этом. Что интересно, мозг действительно уникально подчинил себе тело. Я мог контролировать желание питаться и оптимизировать, распределять свои ресурсы так, чтобы хватило до следующего раза.
Мои дни были наполнены музыкой, ведь я снова стал играть и писать; литературой, поскольку я посвятил себя изучению научной, художественной и документальной; экспериментам, которые прервал после того, как потерял себя. Прогулки приятно располагали дух, а разговоры с Джонатаном помогали нам вновь обрести гармонию друг с другом.
Мы собирались на вечер в дом баронета, как на свадьбу. Мне не хватало только бутоньерки, чтобы чувствовать себя женихом. Пока Уорренрайт собирался сам, я успел даже пригубить вина. Мы не открывали наши запасы еще с Рождества, а опьянеть я не мог и поэтому решил, что был бы не прочь начать вечер так. Стоя и думая о том, как все изменилось, я не мог перестать улыбаться. Губы изгибались сами собой в спокойной улыбке и на душе становилось хорошо. Ведь я действительно справился. Почувствовал себя совершенно другим, обновленным, и во всем этом была именно заслуга Джонатана. Он помог мне найти самого себя и вывести к свету. И казалось бы, все было достаточно просто — помочь увидеть правильный путь, шаг за шагом. Рациональность раньше не была моей сильной стороной, именно стороной Уильяма Холта, но была присуща Вильгельму, и за последние месяцы я настолько привык к подобному образу мышления — правильному, организованному, точному, что вся остальная жизнь показалась мне неразумной тратой времени. Я чувствовал себя совершенно по-другому, словно открылись новые таланты и возможности, новые увлечения и знания, но их было столько, и все они были достаточно разработанными и глубокими, что точно нельзя было назвать их чем-то новым и неожиданным. Я стал Вильгельмом Хованским и Уильямом Холтом одновременно. Я стал самим собой.
Пока я ждал Джонатана, то успел уже изнемочь, но потом, когда он появился в холле, я обомлел. Каким прекрасным он был. Зачесанные волосы, накрахмаленная рубашка и костюм. Он собирался сам, и выглядел при этом лучше любого аристократа, которого нам предстояло встретить. В нем чувствовалась не только сила, ощущалась не только особая элегантность, но, вероятно, и его принадлежность к кругу вышестоящих. Он был больше, чем все они, обыкновенные чиновники и титулованные особы. Если не титулом, то хотя бы сознанием и душой.
— Ты выглядишь прекрасно! — Я улыбнулся, встречая его у входной двери. Оставив пустой бокал на столике в холле и подойдя к Уорренрайту, положил ему руки на плечи, трогая дорогую ткань.
— Как и ты, — он ответил мне и мягко поцеловал в щеку.
Экипаж был заказан на семь вечера, когда уже опускались сумерки. Хотя небо и было несколько затянуто серыми тучами, погода стояла теплая и сухая. Мне не то чтобы особенно сильно хотелось посещать непонятный прием у не пойми кого, кто приходился знакомым еще моим родителям, но этот день был особой точкой в нашей договоренности, а потому я должен был показать себя если не во всей красе, то хотя бы просто предстать в высшем обществе и окончательно убедить Джонатана в том, что я справился, что смог оправдать его ожидания.
Мы ехали в экипаже, держась за руки, и я рассматривал Лондон так, словно в первый или в последний раз. Я понимал, что скоро должно было прийти время прощаться, и от этого не становилось ни грустно, ни печально, ни тоскливо. Я был готов двигаться дальше. Повернувшись к Джону, я смотрел на него еще долго, как и он на меня, с немым вопросом в глазах, но потом я только качнул головой и поцеловал его, беря в руки его красивое лицо, чтобы ненароком не испортить его прическу. Я был готов его целовать вечно. Снова и снова. В такие моменты я чувствовал себя счастливым, как и любой человек, который любит и любим.
Мы прибыли чуть опоздав, но большинство поступило ровно так же, а потому пришлось кивать множеству знакомых, как только мы покинули экипаж. Я уже чуть было по привычке не взял Джонатана под руку, вовремя успев себя одернуть, но Уорренрайт сам взял меня под локоть. Нам уже было глубоко плевать не только на чужое мнение, но и на весь этот свет, ведь если бы кто-то захотел причинить нам вред, мы могли просто его убить, и в Англии в любом случае не были намерены оставаться даже на ближайшие несколько лет, а английское общество и французское не то чтобы особенно ладили и общались, да и у каждого были свои сплетни и пересуды.
Я осматривался и подмечал новые и не очень лица, с кем-то здоровался, а кого-то специально старался не замечать. Мы привлекали внимание и внешностью, и «неприличными» жестами, ведь мы держались под руку, мило беседовали и чуть ли не целовались у всех на виду. Но, возможно, мне лишь казалось, что я вел себя слишком откровенно и несдержанно, а никто и вовсе не обращал на нас внимания, ведь обычно люди заняты собой и только собой. Я уяснил достаточно давно, что если ты хочешь скрыть нечто очевидное и яркое, представь это у всех на виду, ведь чем приметнее, тем незаметнее. Любая вещь, которая должна быть сокрыта от людских глаз, имеет свойство исчезать, будучи прямо под носом.
Пока мы всем пожали руки, я уже утомился, а потому перед первыми танцами решил перекурить. Мы стояли на самом верху и курили папиросы, а потом пошли вальсировать. Мне не особенно хотелось, но ради приличия я все-таки согласился потанцевать. А потом мне спокойствие испортил полковник Элдридж, который вдруг решил со мной поздороваться, вспомнить похороны Адама, и как-то по-особенному он смотрел на моего Джонатана. Не так уж тяжело заметить, что человек нравится человеку, а потому меня это покоробило, даже несколько разозлило, хотя такой реакции я и от себя не ожидал. Уорренрайт вышел с ним побеседовать и прогуляться, хотя между нами возник небольшой спор на эту тему, но Джонатан всячески заверил меня, что зря мне не нравится человек лишь потому, что мой возлюбленный ему приглянулся.
Мы вернулись домой через некоторое время. И я был вне себя. Я видел, как полковник поцеловал Джонатана. В тихой ярости, я хотел порваться его убить, но Уорренрайт убеждал меня, что не стоило лишний раз отправлять кого-то на тот свет из-за одной ошибки. Я не ревновал Джонатана, потому что полностью ему доверял, но подобное поведение не было допустимо в сторону моего мужчины, и мне хотелось проучить полковника за излишнюю вольность. Джонатан чуть ли не сдерживал меня за плечи и убеждал, что не нужно злиться и стоит отпустить, ведь Ричард Элдридж не был виноват в том, что Уорренрайт ему понравился.
— Он целовал тебя! — Я вскипел и покачал головой, а потом распустил отросшие волосы и запустил в них пальцы. — Он. Тебя. Целовал!
— Уильям, прошу тебя, не делай из этого трагедию.
— Это не трагедия. Это вызов!
— Он сделал это, не зная, что я состою с тобой в отношениях. — Джон спокойно и старательно приводил меня в себя.
— Он еще ответит за то, что позволил себе поцеловать моего мужчину! Моего!
Мы препирались достаточно долго, но потом я все-таки успокоился. Джон налил мне бренди, а я сидел в кресле, не переодевшись, когда уже занимался рассвет, и думал. Думал о том, как поступить. Я не привык разбрасываться обещаниями и намерениями, озвученными вслух, а потому просматривал наиболее подходящие варианты. И остановился на достаточно простом и действенном — на магии. И это меня в корне удовлетворило.
Когда Джонатан лег спать, я лег вместе с ним, но притащил в кровать трактаты и записи о колдовстве, связанном с человеческим сознанием, надеждами и чаяниями. Если я не мог воздействовать на полковника в реальности — Уорренрайт бы этого совсем не оценил, — меня вполне устроило бы влияние извне, с другой, с теневой стороны.
Я ведь всегда был больше, чем человек, больше чем вампир. Я был колдуном, достаточно талантливым, чтобы в любой ситуации иметь возможность положиться не только на свой разум и физические возможности, но и силу, недоступную большинству людей. Ощущение грело приятностью, всесильностью, вседозволеностью. Мне не хотелось отомстить, ведь это было глупо. Мне хотелось проучить.
Найдя необходимую главу в книге, я увлекся чтением, уже продумывая план, как собирался поступить и когда намеревался раскрыть все свои карты. Планируя свою маленькую шалость, в моем случае походившую на воспитательную меру, я знал, что Джонатану это не понравится, но он достаточно хорошо понимал, что я был человеком с далеко не самым положительным нравом, тем более со своеобразным характером, а потому я не думаю, что он ожидал, что я отступлюсь.
Я прочел достаточно, чтобы удовлетворить потребность в дополнительных знаниях, и решил незамедлительно провести небольшой обряд, прочитать заклинание, но Джонатан проснулся, велел отложить книжки и притянул меня к себе. Решив немного повременить, прижавшись к Джону, я позволил себе отпустить мысли на некоторое время и расслабиться, чтобы крепко поспать в объятиях возлюбленного. Все в этой жизни вопрос приоритета, не так ли?
И только в следующую ночь полковник Ричард Лейн-Элдридж ни с того ни с сего решил, что спал с моим мужчиной. И вскоре я планировал его жестоко разуверить.
