Цветок Зла

      Решающий день настал. Я лично написал письмо полковнику Элдриджу, в котором приглашал его в мое фамильное поместье. Я ни в коей мере не собирался спускать с рук этому человеку посягательство на моего возлюбленного. Мысли о том, что он принимал все происходившие с ним вещи как должное, меня не просто оскорбляли, а по-настоящему выводили из себя. Мне порядком осточертела вся эта игра, хотя она и шла по моим правилам. Это было отвратительное ощущение, словно бы у тебя что-то украли, и делали это нагло, словно так и было положено. Ричард Лейн Элдридж не имел никакого права даже мечтать о моем Джонатане, не то чтобы владеть им, даже в своих фантазиях. Я ведь знал, все знал, как он его брал, как целовал, какие слова ему говорил, и все это разжигало во мне такую бурю негодования, злобы и ненависти, на которые я только был способен в самом спокойном своем состоянии. Мне хотелось его убить, растерзать не только горло, но и его всего, чтобы он никогда не посмел более существовать в своем грешном человеческом теле. Но я понимал, что это неправильно, и этот человек не заслуживал смерти, однако моя мстительная и жестокая сущность считала совершенно иначе.       Я ждал намеченного дня, приготавливался, чтобы встретить его не просто как подобает, но так, чтобы у Ричарда не осталось ни единого сомнения, что здесь хозяином положения был лишь Уильям Холт, древний колдун и чертов вампир, который может не задумываясь прикончить его в любую секунду. Мне нравилось быть опасным, недоступным, непонятным и таинственным. Я хотел быть для него воплощением самого демона, самого Дьявола, прекрасного падшего Ангела, чей меч готов обрушиться на его шею. Я хотел поквитаться. Всей своей душой.       Слоняясь по комнате, будучи уже одетым, причесанным и готовым к принятию гостей, я не мог отделаться от мысли, что мой возлюбленный этого не одобрял. Уорренрайт следил за моими передвижениями молча, стараясь то ли угадать, то ли проанализировать то, что я задумал. Но Джонатан не говорил ни слова. Это было бесполезно.       У меня было прекрасное расположение духа. В собственном доме я чувствовал себя уверенно, на зависть всем сомневающимся и считающим меня эмоциональным рохлей. На самом деле, мой характер очень специфический, агрессивный и даже жестокий. И если на протяжении двух книг я казался вам взбалмошным и несдержанным — вы ошиблись. Насколько я сам могу судить, меня можно принять за вовсе невозмутимого человека, достаточно высокомерного, но абсолютно знающего себе цену. Я стал таким, не родился, выучился за долгие годы. Чем старше, тем спокойнее становился, и к почти тридцати человеческим годам сумел лишиться большинства реакций; мои взгляды приобрели индифферентный характер, и многие вещи перестали меня не то что беспокоить, а вовсе интересовать.       Чашка с горячим сладким чаем приятно грела руки в дождливый день. В Лондоне, наконец, похолодало и небо вновь затянуло тучами, но это нисколько меня не заботило. Подойдя к Джонатану и присев на подлокотник кресла, я потянулся и поцеловал его.       — Сколько осталось времени? — спросил я, улыбнувшись Уорренрайту своей самой ласковой улыбкой.       — Пятнадцать минут, — ответил он, взглянув на часы.       — Ему не стоит опаздывать. — Хмыкнув, я поднялся и сделал круг почета по гостиной, где мы проводили большую часть времени.       Все наши основные вещи были уже собраны — мы планировали покинуть Англию через несколько дней. Меня уже подташнивало от здешних мест, от осточертелых стен. Я отправил письмо во Францию, чтобы мне подготовили номер в отеле на проспекте Оперы, где мы останавливались в наш первый приезд. Его местоположение с окнами на Дворец Гарнье был мне более чем по душе. Я любил Париж и хотел оказаться в нем как можно скорее.       В этом доме, в этой стране больше не осталось ничего, за что бы стоило держаться. Жизнь утекла, как песок сквозь пальцы, растворилась во времени, которое забрало у меня родных людей и мое прошлое, оставив лишь настоящее. Я уже предвкушал бокал вина в одном из лучших ресторанов на острове Сите с видом на Собор Парижской Богоматери. Теперь мы все чаще разговаривали с Джонатаном на французском, чтобы прибыть в столицу Франции как в родную. Я обучил Уорренрайта достаточно хорошо, чтобы я больше ему не понадобился для общения ни с булочником, ни с титулованной особой.       Мы читали друг другу Бодлера, обсуждали известные и не очень повести, а потом долго разговаривали о том, какую бы хотели устроить себе новую жизнь. Конечно, мы не планировали оставаться в отеле на всю оставшуюся жизнь. Нам нужен был дом, где бы мы могли жить, как небольшая семья, или же квартира с красивым видом, обставленная достаточно уютно, чтобы хотелось проводить в ней время. Я был воодушевлен и совершенно спокоен, чувствовал себя безопасно и счастливо, зная, что человек, который дорог мне больше всего на этом свете, будет со мной действительно всегда.       Пятнадцать минут истекли, и практически вовремя, опоздав всего на две, в дверь постучали. Я пошел встречать нашего гостя, который точно не ожидал меня увидеть на пороге дома, хотя это было очевидно — поместье принадлежало лично мне.       — Добрый вечер, полковник Элдридж, — появившись в дверном проеме, я встретил его не удивленный, но несколько смущенный взгляд.       — Здравствуйте, мистер Холт. Я получил приглашение. Но не думал, что найду вас здесь, — его голос звучал несколько приглушенно.       — О, полковник, это ведь было ожидаемо. Проходите, — я кивнул и шагнул, чтобы позволить Ричарду войти.       Я чувствовал его смятение спиной, и мне так откровенно хотелось смеяться. Он прошел за мной в гостиную, где Джонатан уже стоял около стола с бокалом бренди. Он налил и второй бокал, предложив его полковнику, который неловко кивнул и взял его в руки.       — Вы ведь понимаете, по какой причине вас пригласили? — Я усмехнулся и внимательно посмотрел на полковника.       — Не совсем, мистер Холт. — Он качнул головой. Я не чувствовал в нем уверенности военного. Как любовь меняет человека.       — Зато я совершенно в этом осведомлен. Присядем! — Сев в свое кресло, я сложил ногу на ногу и прищурился.       Полковник подчинился моей просьбе, а Джонатан остался стоять, но подошел ко мне и облокотился на кресло. Предоставив мне полную свободу, он не говорил ни слова. Разве что кивнул Элдриджу в знак уважения. Это едва ли не заставило меня поморщиться.       — Понимаете, Ричард, — начал я, — вы вздумали, вообразили в своих мыслях, что имеете право владеть тем человеком, которого я люблю.       — Мистер Холт, — он вознамерился защищаться, но я был быстрее.       — Нет. Говорить буду я. — Едва ли не подавшись вперед, чтобы наброситься, я покачал головой. — На приеме у баронета вы проявили внимание к Джонатану, прекрасно зная о том, что мы состоим в отношениях. Это было очевидно. Очевидно для всех, потому что ни один из нас этого не скрывал.       Ричард слушал меня с нечитаемым выражением лица.       — А затем, вы не просто проявили к нему внимание, вы его поцеловали. Это была плохая идея, полковник. — Вцепившись пальцами в подлокотники кресла, я подался к нему ближе. — А потом вообразили, что имеете право разделить с ним постель.       — Насколько я знаю, Джонатан, — он взглянул на Уорренрайта, — не был против.       Я вздохнул, хмыкнул и покачал головой. Уорренрайт все еще ничего не говорил.       — Нет, полковник, это не так. Джон?       — Я никогда не спал с вами, Ричард. — Его голос был слегка тронут жалостью к этому человеку.       — Но…       — Это был я. — Вскинув голову, я внимательно следил за реакцией Элдриджа. Было приятно наконец-то раскрыть карты.       — Что вы имеете в виду, мистер Холт?       — Все ваши ночи, — я скривился, — проведенные с моим возлюбленным — всего лишь фикция. Колдовство, если пожелаете.       — Что за чушь вы несете? — Он смотрел на меня, как на умалишенного, но мне все еще до невозможного хотелось рассмеяться.       — Джон? — он произнес еще более неуверенно, словно бы слова Уорренрайта могли что-то изменить.       — Ничего не было, полковник, и быть не могло.       Я видел, как внутри человека, который чувствовал себя любимым и даже счастливым, ни то разбилось сердце, ни то рухнули последние надежды. Его неверие таяло, и он, казалось, начал понимать, что было не так.       — Вы хотели им обладать, но Джонатан бы никогда не позволил этому случиться. Не физически, а эмоционально. Неужели вы думали, что этот человек когда-нибудь бы изменил? Вы не увидели в нем ничего настоящего, кроме всего того, что он сам вам рассказал. Все, что вы видели, придумали лишь вы сами, Ричард.       — Я все еще не понимаю, как это могло произойти? — Кажется, более растерянного человека я еще не встречал за последнее время.       — Есть вещи, которые никогда не поймут такие, как вы. Нет, Ричард, вы не идиот, просто подобное покажется вам скорее шуткой, нежели чем-то реальным.       Раздражение и ненависть внутри меня схлынули, словно волна во время отлива, ведь этот человек и правда не был виноват в том, что влюбился в моего мужчину. Ведь Джон был достоин всей любви этого мира.       — И что теперь? — Он приложился к бокалу, а потом вопросительно взглянул на Джонатана. На меня ему смотреть явственно не хотелось.       — Мы оставляем Лондон, полковник Элдридж, и, боюсь, мы с вами больше никогда не увидимся.       Он весь сошел с лица, побледнел и опустил плечи. Я хотел насмехаться над ним, уличить в безобразном и отвратительном поведении, но на самом деле поставил его перед фактом, что вся его любовь была искусственной, все его человеческое счастье. Мне стало не просто неловко, а омерзительно от самого себя.       — Полковник, — начал я, но он меня перебил.       — Что еще, мистер Холт?       — Я должен принести вам свои извинения. Это был слишком жестоко с моей стороны.       — Не стоит. Не говорите больше ничего. Достаточно.       Удивленно взглянув на него, я отметил, что полковник допил предложенный ему бренди, а потом встал и добавил:       — Мне нужно это обдумать.       Он вышел из гостиной, чтобы выйти на террасу, где закурил, смотря на черные тучи, сгустившиеся над Лондоном. Джонатан вышел вслед за ним.       — Это все правда? — Ричард посмотрел на Джонатана, но Уорренрайт только кивнул.       — Мы никогда не были вместе.       — Значит, все это была одна большая ложь.       — За исключением двух поцелуев.       Уорренрайт тяжело вздохнул и поджал губы.       — Вы счастливы, Джон?       — Безмерно.       — Пусть так. Это главное.       Они разговаривали еще минут десять, и только потом вернулись в дом. Джонатан сказал, что полковнику нужно идти и взялся проводить его сам.       — Куда вы дальше, полковник? — Уорренрайт улыбнулся ему.       — Куда-нибудь.       — На новую войну? — Джон понимающе кивнул.       — С войны не возвращается никто. Только там теперь мне место.       — Берегите себя, Ричард.       — И вы, Джонатан. И вы.       И он ушел. И больше мы никогда не слышали о полковнике Ричарде Лейн Элдридже. Ровно до тех пор, пока нам не прислали его личный дневник по завещанию. Он хотел, чтобы Джонатану осталось хоть что-то на память.       О дальнейшей судьбе полковника, к сожалению, нам ничего неизвестно. Но, насколько я знаю, его сын, который стал добровольцем, инженером авиации, погиб во время Второй Мировой Войны.