Цветок Зла

      Мы покинули Лондон. Этот день все-таки наступил. Все вещи были собраны и отправлены заранее: одежда, картины, книги. Мы забрали много всего, что было мне дорого, но также много всего и оставили, ведь невозможно упаковать всю свою жизнь в коробки и перевезти в другую страну. Это было не только сложно, но, пожалуй, не нужно. Мы собирались начать новую, ничем не испачканную, не испорченную.       В одной из глав «Любви и Смерти» я уже рассказывал, как можно было добраться до Парижа на поезде, сперва переправишись на материк, а потому не буду углубляться в данный вопрос.       В последний раз мы были в Париже четыре года назад, когда наш роман только начинался, когда мы еще даже не признались друг другу в любви. То пребывание во Франции запомнилось мне убийством Джонатана, круговертью маскарада и роскошью Гарнье. И тогда я не знал, на сколько мы прощались со столицей Революции.       Париж нас встретил ливнем и духотой. Но полностью затянутое небо дало нам возможность беспрепятственно доехать до отеля, в котором предстояло пробыть не меньше нескольких месяцев, пока мы точно не будем уверены, в каком из домов хотели бы жить. Все наши вещи должны были храниться на портовом складе — нам должно было лишь оплачивать аренду места.       Мы, как и в прошлый раз, заселились в отель на проспекте Оперы, который окнами выходил на Дворец Гарнье. Жить близко к Национальной Академии Музыки, нескольким вокзалам и историческому центру было не просто удобно, но еще и приятно. Селиться в Сен-Жармен не хотелось — слишком много аристократов и особняков, в то время как девятый округ был ничем не хуже, но куда тише и спокойнее. А еще я планировал ходить в театр не меньше нескольких раз в неделю, что было особенно удобно.       Первым делом после заселения, мы приняли ванну и заказали французские десерты в номер. Дело клонилось уже к вечеру, когда мы сидели на балкончике, пили белое и розовое вино и по-настоящему наслаждались заварным кремом, пирожными и выпечкой. Я уже говорил, что вампирам нет нужды питаться человеческой едой, но это особое удовольствие в моменте. Только представьте: летний теплый, но свежий ветер колышет тюль, вы сидите в ажурных креслах на балконе с любимым человеком, на столике стоят несколько бокалов с изысканным вином, а перед вами открывается прекрасный вид на роскошный оперный театр, в то время как солнце клонится к горизонту и небо окрашивается в золотисто-розовые тона.       Я почувствовал такую легкость, такое ощущение свободы и правильности, оказавшись в Париже и оставив Англию, холодную Англию, позади. Холодную не погодой, а своим отношением, своей чопорностью. Рядом с Джонатаном в том самом моменте я был абсолютно счастлив.       Впервые за очень долгое время мы, наконец, занимались любовью. Прошло действительно много времени, прежде чем меня допустили ближе к телу, когда недоверие было исчерпано.       Впереди нас ожидал изысканный полночный ужин в ресторане отеля. Я с удовольствием взял лобстеров и других морских гадов. При человеческой жизни я предпочитал питаться именно таким образом. Дорого, знаю.       Джонатан был доволен нашим выбором места жительства. Он обучился французскому и практиковал его, как мог, заказывая еду, разговаривая с лавочниками и даже заводя разговоры с французами в парках, когда ближе к ночи нам попадались интересные личности.       В первые месяцы мы по большей части ходили на долгие прогулки, думали, куда лучше стоило вложить деньги, искали дом, и, в конечном итоге, выбрали особняк неподалеку от парка Бют-Шомон. Дом был небольшой, чем-то похожий на Люксембургский дворец. Мы часто гуляли в парке, равно как и ходили в оперу, на музыкальные вечера, и я даже решил стать слушателем курсов в консерватории, ведь я был всего лишь скрипач-любитель, и мне хотелось продвинуться в этом как можно дальше.       Наша жизнь стала спокойной, полной стремлений. Мы наблюдали за миром, за цивилизацией. Как менялась мода, как шел вперед технический прогресс.       Помню наводнение 1910 года! Это было нечто, когда Сена вышла из берегов и до Эйфелевой башни можно было добраться разве что на лодке.       Почти пятнадцать лет мы прожили в Париже, как я уже рассказывал, до Первой Мировой Войны. Подобные конфликты нас не пугали, но сильно усложняли жизнь, а потому было принято решение перебраться в Швейцарию, пока все не успокоится. Мы рассматривали вариант переезда в Испанию, но ни Джонатан, ни я не говорили на испанском языке, да и жизнь в федерации, пусть и заключенной между Францией, Германией и Италией, которые были друг к другу враждебно настроены, казалась нам чуть более приемлемой.       Мы стали жить в крошечной деревушке Сольо. Там просто невероятные горные пейзажи! В то время как верхушки гор полны снега, на склонах холмов распускаются дикие цветы. Из всех достопримечательностей там находится только колокольня, но мы хотели сбежать от войны в тихую глушь, чтобы пребывать в мире и покое, даже если это должно было продлиться с дюжину лет. Время нас не заботило, а потому мы не просто сняли дом, мы его купили. Хозяин уже был совсем стар, а потому собирался перебраться в соседний город к детям.       Если бы не итальянская военная вовлеченность, я более чем уверен, что мы бы перебрались жить в Тоскану. Но вышло как вышло, и я нисколько не сожалею.       Вернулись в Париж мы только после зимы 1919 года, когда война уже закончилась и в марте началось первое цветение. Дом нас ждал в целости и сохранности, но с вековым слоем пыли. Многие ценности мы забрали с собой, а некоторую часть оставили, спрятав в подвал, куда было не так-то просто попасть.       И с того дня вплоть до 1-го сентября 1939 года мы жили и работали во Франции. Я устроился юристом и выиграл немало дел, стоит сказать. В свободное от всего время занимался музыкой и научными экспериментами. А Джонатан решительно осваивал экономический рынок, вкладывал деньги и интересовался новыми изобретениями.       Время Второй Мировой Войны мы вновь провели в Сольо, ведь дом как был, так и остался за нами. Страшные события тех лет не хочется вспоминать. Пусть мы и были в отдалении, пусть война обходила нас так или иначе стороной, это было самое невозможное и жестокое, что можно было только представить. Меня все те годы не покидало чувство, что я тоже должен был вступить в ряды солдат, воюющих против фашистской Германии, но Джонатан меня не только отговаривал, а всячески пытался объяснить, что даже если я был человеком, даже если я бессмертен, хотя взрыв бомбы убил бы и меня, если можешь — не ввязывайся.       С одной стороны: моральные принципы, чувство долга и невозможность смотреть на столь невероятную и жуткую несправедливость, от которой внутри все сжимается и обливается кровью, но с другой: понимание, что это не наша война. И я объясню почему.       Я родился в 1872 году. И на момент начала Второй Мировой Войны мне было бы уже шестьдесят семь лет. Родились уже два поколения, и мне не было места в той войне. Дитя второй половины XIX века, который увидело весь ужас середины двадцатого, кто уже больше тридцати пяти лет не был человеком в полном смысле этого слова, не должен был становиться частью конфликта. По крайней мере, подобными словами оперировал Джонатан, и я долго не соглашался, гнул свою линию, но ему пришлось мне доходчиво объяснять, что он не был готов меня потерять только из-за прихоти моего резко проснувшегося честолюбия и чувства долга. Это надолго усмирило мой пыл.       После возвращения обратно, мы стали путешествовать. Ездили по всей Европе и даже востоку. На самом деле, было достаточно любопытно посмотреть на Стамбул в современности. Всю вторую половину века мы ездили по миру, смотрели, как живут другие люди и думали, куда стоило вкладывать деньги. Это будет звучать, возможно, нелепо, но мы умудрились купить даже акции некоторых американских корпораций, а именно Apple Inc., и, что забавно, сперва эти вложения были достаточно убыточными, но прошло много лет и мы получили поразительные дивиденды. Стыдно сказать, насколько поразительные.       Знаете, достаточно сложно занимать себя больше века. Придумывать занятия, искать новые возможности досуга. Хотя все в мире стало куда разнообразнее, и теперь мы могли кататься по выходным в Диснейлэнд или летать в Россию, чтобы сходить на балет.       Я стал заниматься уже далеко не только музыкой, но и танцами. Моя физическая форма уже не могла измениться, но я был выносливым, сильным и мог очень долго совершенствовать свое мастерство. А потому я усиленно занялся именно сперва классическим, а потом и другими видами танца, но, правда, занимался я исключительно с личным преподавателем в то время, когда мне было удобно. Но платили мы достаточно.       Один из плюсов вечной жизни — у тебя достаточно времени, чтобы попробовать все и овладеть самыми различными профессиями. Джонатан, который увлекся в свое время рынком и финансами, теперь же постигал грани театрального искусства, чтобы потом вложиться в проект и поставить свой собственный на сцене Гарнье. Как вы знаете, ему это удалось!       Мы прожили так много времени во Франции, что решили на некоторое время оставить дом и вернуться в Лондон, чтобы посмотреть его заново. Честно говоря, мы были там всего один раз после Второй Мировой, чтобы оценить, что стало с ним, а потом вскоре вернулись обратно. Но был план найти квартирку на Глочестер-плейс и задержаться на пару месяцев, чтобы изучить Великобританию, которая колоссально изменилась за эти годы.       Мы поселились в том же самом доме, который восстановили после пожара, где была совсем другая хозяйка, совершенно другая квартира. Что интересно, камин в ней все-таки сохранился, что так или иначе возвращало мысли на более чем век назад.       Но спустя некоторое время, прогуливаясь в ночи по набережной Темзы со стаканом флэт-уайта, мы с Джонатаном пришли к одной идее, что стоило бы навестить то место, куда мы даже в разговорах старались на возвращаться. Если все дороги у обычного человека ведут в Рим, то наши дороги всегда вели в Куртя-де-Арджеш.       — И когда мы отправимся? — спросил я, смотря на супруга с улыбкой. Джонатан ненадолго задумался, молча смотря на огни большого города, а потом ответил, приобняв меня за плечо:       — Завтра, душа моя, завтра.