Кроваво-красная история. Том первый

      Он мчался по задымленному коридору, обагрённому светом недалёкого пожара. Всё вокруг дрожало, откуда-то сверху за шиворот мерзко сыпался песок. Своды пещеры вот-вот должны были рухнуть, впереди с грозным гулом бушевало пламя. Нельзя туда, нельзя! Там смерть, страшная, беспощадная, нелепая! Только не сейчас, когда столько всего нужно сделать, но некому, кроме него! От невыносимого жара и смрада горелых тел перед глазами всё плывёт, к горлу подкатывает тошнота, и сердце бьётся где-то там же, в горле. Он сильно кашляет и всерьёз боится после очередного кашля выплюнуть сердце на раскалённые камни. Кажется, одежда уже начала тлеть… Впереди сплошная стена огня, не прорваться. Отчаяние захватывает целиком, хочется неистово кричать, выть, надрывно и жутко, на одной ноте, как обезумевший от боли раненый зверь. Но спустя мгновение за этой стеной вдруг раздаётся детский плач.       Ребёнок выжил! Невероятное, неслыханное чудо! Он там, по другую сторону смерти, зовёт на помощь, из последних сил надеется, что придут большие сильные люди и спасут его! Это будто открывает второе дыхание, он берёт разгон в несколько шагов и с яростным рычанием прыгает в стену огня. Алая вспышка перед лицом, заслонённым кое-как руками, уши заложило, невыносимым жаром обожгло каждый миллиметр открытого тела, перчатки и рукава куртки занялись гореть. Упав и прокатившись несколько метров по камням — попутно угодив ногой в что-то склизкое и мерзкое, явно кусок обгоревшей плоти, — он вскочил и с хриплым скулением принялся сбивать с себя огонь. Своды снова мощно встряхнуло, вдали загрохотали падающие камни. Скоро конец, совсем-совсем скоро! Наверно, он сейчас очень забавно прыгает, воюя с языками пламени на одежде, в другое время сам бы покатился от хохота, наблюдая эту пантомиму, но сейчас хохот окончательно оставил его.       Кое-где куртка пригорела к телу, отдирать будет очень больно. Некогда об этом задумываться! Плач всё ближе, буквально за следующим поворотом. Глаза выхватывают на полу множество мёртвых тел, некоторые ещё горят, некоторые уже прогорели настолько, что даже с его опытом и выдержкой невозможно держать себя в руках. А запах, Ситис, какой здесь запах!.. Его неудержимо рвёт прямо на эти горелые тела, к окружающей вони добавляются ноты горячей блевотины… Ребёнок! Сфокусироваться на ребёнке! Уже совсем близко! Уже вот прямо тут!..       На алхимическом столе лежит свёрток из шкуры снежного саблезуба. Именно из него доносится истошный плач. Свёрток окружен плотным голубым свечением со всех сторон, магический щит, видимо, не пропускающий дым и значительную часть жара, иначе ребёнку в первые же минуты пришёл бы конец. Как же его вынести, не нарушив щит? Назад тащить однозначно не вариант, там уже явно случился обвал, и прыгать с грузом на руках сквозь огонь… Впереди должен быть секретный проход, но он узкий, и велика вероятность, что его завалило после первых же толчков. Но другого варианта нет. Он добровольно пришёл сюда за своей драгоценной ношей, — вот этим младенцем, — и либо они оба спасутся, либо оба погибнут. О, он умеет хранить верность до конца!        — Не плачь, девочка… Я пришёл… Теперь всё будет хорошо… Мы выберемся… — он осторожно поднимает свёрток на руки, шепча одними пересохшими губами, без голоса. Конечно, в этом гуле девочка его не услышит, она по-прежнему отчаянно надрывается, захлёбываясь криком.       Свёрток неожиданно тяжёлый, раза в три тяжелее нормального веса для полугодовалого младенца. Ах, вот в чём дело, профессионал делал щит, он не исчез и по-прежнему окружает ребёнка, даже когда ребёнка перемещают. С невольной ревностью вспомнился Люсьен Лашанс. Явно его работа, больше некому. Но всё же спасибо ему, остаётся только молить Ситиса и всех богов и даэдра до кучи, чтоб щит продержался ещё хотя бы пять минут. Больше времени у них нет, в самом лучшем случае через пять минут своды окончательно рухнут.       Путь к секретному проходу оказался свободен, главная задача была не поскользнуться на лужах крови и разнообразных зелий, вытекших из множества разбитых бутылок. В основном это, конечно, яды, которые всё ещё подействуют, если попадут на открытые участки кожи, так что поскользнуться и загреметь в них носом было бы эпичнейшим из провалов всей его проклятой жизни. Девочка плачет уже вяло, из последних сил, выдохлась окончательно, почти потеряла голос. Как же ей, наверно, страшно, а ведь только начала жить! Очередным толчком его впечатывает плечами в стену, очень больно, кажется, плечи содраны до костей, и не сдержать хриплого вопля. Но вот он, узкий проход к заветному секретному люку, выходу наружу, туда, где есть воздух, а не один только этот дым, которым он уже которую минуту дышит, и странно, что ещё не потерял сознание! Всего каких сто метров — и спасены!.. И как раз в этот момент потолок начинает рушиться прямо перед носом, здоровенные глыбы срываются с высоты и, набирая ускорение, летят прямо на него… Всё, конец…       …Цицерон громко закричал и подхватился, судорожно цепляясь обеими руками за что-то твёрдое. С трудом сфокусировав панический взгляд, он обнаружил, что цепляется за борт телеги. А вокруг ночь, равнинная открытая местность с редким перелеском. Разбуженный конь, выпряженный на ночь, недовольно всхрапнул, мол, имей совесть, двуногое, весь день на тебя пашу, а ты ещё орёшь по ночам, отдохнуть не даёшь. Сон… Это снова был всего лишь сон, слишком частый в последнее время, слишком реалистичный и жуткий. Откуда он взялся, что он значит? Кто эта девочка-младенец в свёртке, почему так чудовищно важно спасти её? Где они находятся, почему всё вокруг горит и рушится? Этого места он не помнит, но во сне он явно хорошо его знает. Судя по частоте сна, повторяющегося до мелочей, сон вещий. Это однажды случится. И это очень важно. Возможно, его последние минуты, а возможно, предупреждение, чего нужно стараться избежать… Цицерон нервно расхохотался, сначала себе под нос, истерично вздрагивая плечами, потом громко, от души, запрокинув голову в красивое звёздное небо с величавыми лунами. Он снова был хохотом, прежним безумцем, бедро по-прежнему холодил гроб со священными мощами, а его дорога лежала в сторону Фолкрита. Ещё каких два дня — и он на месте…

***

      Хейра родилась в деревне Камень Шора и с детства была уверена, что ничего интересного в её жизни никогда не произойдёт, как и в жизни подавляющего большинства обитателей мелких поселений. Максимум, что тут может произойти, — нашествие диких животных или разбойников, но в Камне Шора есть стража, которая снимает стрелами и тех, и других ещё на подходе. А воров, достаточно умных и профессиональных, чтоб незаметно проникнуть в деревню, тут не бывает. Зачем им какие-то бедные поселяне, у которых нечего красть, кроме еды и горстки монет, такие умельцы работают в больших городах. Всё детство Хейры прошло в родительском саду и на огородах, иногда с перерывами на игры с местными детьми, которых было немного, да и они, если честно, не устраивали Хейру по многим параметрам.       Во-первых, они не хотели учиться читать и писать. То есть, им совсем не было интересно, о чём говорится в больших пыльных книгах, которых в каждом доме копилось на полках немало. Мама говорила Хейре, что там скрываются знания о многих удивительных вещах, а детям в деревне было гораздо интересней откапывать коровьи кости и дрессировать собак, чем познавать, что же там, за обложками книг, заботливо переплетённых в мягкую приятно тёплую кожу. Сама Хейра выучилась читать довольно быстро, на радость маме, которая, в отличие от папы, погрязшего в тяжёлой физической работе, упорно считала, что каждый человек обязан быть грамотным, даже если он живёт в глухом захолустье. Сейчас, дескать, не те времена, сейчас не обучены грамоте разве что какие-нибудь вшивые Изгои.       А во-вторых, девочки и мальчики в деревне всегда держались особняком. Мальчикам уже лет с пяти вдалбливали в голову, что они должны мечтать стать великими воинами, хотя было совершенно ясно, что они станут либо шахтёрами, как их отцы, либо крестьянами, либо, в лучшем случае, попадут в стражу. Поэтому принимать в свои воинственные игры девчонку деревенские мальчишки не хотели. А девочкам точно так же вдалбливалось, что они должны мечтать выйти замуж, завести детей и быть хорошими хозяйками, поэтому их игры неумолимо скатывались к «невестам» и «дочкам-матерям». Но Хейре было скучно играть в это, ей как раз хотелось попрыгать с деревянным мечом и поубивать воображаемых чудовищ и разбойников. Так что, дабы её не сочли сумасшедшей, с детьми она контактировала слабо и только ради того, чтоб увильнуть от домашних повинностей.       Когда Хейре исполнилось семнадцать лет, родители сочли, что пора подыскивать ей жениха, уже не вымышленного, а самого настоящего. Девушка не возражала, она совершенно спокойно относилась к тому, что рано или поздно придётся стать кому-то женой, но ни капли не волновалась, что не справится с ролью жены и хозяйки. Готовила она намного хуже своей мамы, лишь бы ей самой в пищу эта стряпня годилась, а как там другие к ней отнесутся, Хейру не волнует. Прибиралась она не слишком чисто, вечно у матери находилось, чем её попрекнуть, с возрастом только больше ленилась работать на земле и ухаживать за скотом, предпочитая скорость качеству работы. Да и выглядела она, откровенно говоря, не красавицей даже по меркам типичных сельских девушек. Грудь была такая маленькая, что, даже когда Хейра щеголяла в летнем платье, приходилось приглядываться, чтоб её разглядеть. Задница не торчала соблазнительно «рюкзачком», как считается привлекательным для мужчин, а тоже терялась где-то под одеждой. Зато на боках были хорошо заметны складки, что поделать, если она большой любитель невероятно вкусных маминых пирогов. С лицом тоже не повезло, тут Хейра больше пошла в папу и унаследовала от него широкий нос, тяжёлый подбородок, густые вечно насупленные брови и жирную кожу, на которой постоянно высыпали угри и ещё какие-то внезапные болячки.       К тому же, впоследствии случилось ещё кое-что неприятное, добавившее минусов её лицу. Поехав как-то раз с отцом в Рифтен, закупаться предметами домашней утвари и продавать мясо через какого-то отцовского знакомого, она осталась сидеть в телеге, пока отец договаривался на рынке о куплях-продажах, и в это время на рынок забежал воришка, преследуемый стражей. Он бросился прямо под их лошадь, которая испуганно всхрапнула и понесла. От резкого рывка Хейра выпала из телеги и очень неудачно упала прямо на прилавок с острым оружием. Какой-то железкой ей распороло всю правую щёку, крови было много, она дважды умудрилась потерять сознание, пока ей торопливо латали рану, но на память об этом досадном происшествии навсегда остался большой уродливый ветвистый шрам от скулы до самого подбородка.       Собственно, единственным плюсом её внешности были густые чёрные волосы, тоже унаследованные от отца, но она никак не использовала этот плюс, не ухаживала за волосами и даже не расчёсывала их, нарочно заплетая в косу и кое-как заворачивая косу в куклу, чтоб не надо было возиться с ними. Расплеталось это сооружение только в банный день, и не удивительно, что несколько раз девушке приходилось выводить из волос паразитов.       Также ничего удивительного нет в том, что к двадцати трём годам жениха для неё так и не нашлось, как бы родители ни старались. В итоге они с жалостью махнули на дочку рукой, в конце концов, в семье подрастала ещё одна девочка, которой мама начала уделять гораздо больше внимания, чем в своё время Хейре, дабы воспитать из младшей дочки настоящую женщину и хоть для неё добиться «женского счастья». Хейра же отнеслась к своей невостребованности с прежним равнодушием. Ну, нет и нет, она всё равно не собирается ничего с собой делать, чтоб привлечь женихов, и её совсем не пугает перспектива остаться навсегда одной. Всё равно в её жизни от замужества изменится только то, что рядом будет крутиться чужой мужик и почему-то говорить, что ей надо делать. А детей она точно не хочет, нет-нет, насмотрелась, как мама возилась с младшей сестрой, и зареклась скидывать себе на голову такие тяжкие и совершенно лишние заботы.       Правда, когда Хейре стукнуло двадцать три, в Камне Шора объявился новый кавалер. Молодой норд, назвался Фрерихом, утверждал, что пришёл с Рифтена, и с ходу купил у одного из местных его дом, заплатив сразу всю сумму настоящей звонкой монетой, чем заслужил репутацию богатея. Конечно, ходили разговоры, мол, это воришка, нахапавший чужого добра и теперь залегающий на дно в тихой сельской местности на время, пока его перестанут искать, но, как говорится, не пойман — не вор, говорите там себе, что хотите, а так-то лучше уважать. Кто его знает, может, ляпнешь чего лишнего, — а потом найдут тебя в канаве с перерезанным горлом. Собой этот Фрерих был симпатичен, на вид лет тридцати, из плюсов — пышные льняные кудри, лёгкая романтическая щетина, выгодно выделяющаяся на фоне запущенных бород у местных парней, и богатый синий кафтан, шитый серебром, предмет зависти всего мужского населения деревни. Из минусов — слащавый взгляд скользких голубых глазёнок, отказ рассказывать о себе что-либо конкретное и явная склонность к женскому полу. В деревне ожидали, что теперь он начнёт бурные походы по бабам и настроит против себя всех местных мужиков, так что быстро придётся сворачиваться отсюда, если кости дороги, но Фрерих снова всех удивил: посватался к Хейре. Они раньше особо и не пересекались, изредка встречались на улице, обменивались репликами на хозяйственные темы, и Хейра сама была больше всех шокирована, с чего вдруг на неё свалился этот странный тип. Но родители от восторга чуть ли не до потолка прыгали: счастье-то какое, дочка в девках не останется, и живенько на всё согласились. Хейре некуда было деваться, и она, отойдя от шока, снова плюнула на этот поворот в её судьбе. Ну ладно, придётся и замуж сходить, с кем не бывает.       Всю дорогу до Рифтена, когда они с Фрерихом ехали договариваться о свадьбе, таинственный блондинчик вовсю приставал к ней с намёками, мол, они уже жених и невеста, можно бы и «попробовать друг друга». Хейра отнеслась к этому резко отрицательно, даже пришлось больно заехать ему ногой в колено и совершенно не по-женски грубо обматерить. Мама всегда учила Хейру, что нельзя спать с мужиками до свадьбы, даже с собственным женихом, а то мало ли, соблазнит такой вот девку — и в кусты, и никакой свадьбы. К тому же, Хейра не так себе это представляла, не должен был её первый раз случиться в пыльной телеге или на холодной жёсткой земле. Фрерих понял, что крестьяночка не так проста, и лучше с ней не задираться, это ему не жеманная городская фифочка, вон какие плечи и лапищи широкие от сельского-то труда, не слабо может вломить. И свадьба всё-таки состоялась. Далеко не пышная, с минимальным количеством гостей, зато родители уж расстарались добыть побольше выпивки, так что гости со свадьбы буквально на четвереньках расползались. Главное, что довольные.       Состоялась у Хейры и первая брачная ночь. От девушек, успевших распробовать это действо, она слышала, что это должно быть приятно. То есть, сначала будет немного больно, но потом боль с лихвой окупится. Однако Хейра не почувствовала ни того, ни другого. Было как раз неприятно, и что-то очень непривычно мешалось и двигалось в неудобном месте, вдобавок, на неё наваливалась тяжёлая мужская туша, сильно пахнущая смесью трав для волос и черноверескового мёда, как-то странно пыхтела и зачем-то щупала её за разные места, вызывая только недоумение, зачем там щупать-то, какой в этом смысл. А потом эта туша удовлетворённо скатилась с неё к стене и захрапела. И утром почему-то заявила с довольной улыбкой, что всё прошло великолепно. Хейра только плечами пожала, мол, ладно, пусть будет так, но почувствовала себя разочарованной и обманутой. То ли девицы в деревне были так неприхотливы, называя вот это вот приятным, то ли её муженёк что-то не так делает, то ли она сама какая-то неправильная.       Сперва Хейра собиралась пить особые травки, чтоб не зачать ребёнка, ибо она сразу обозначила Фрериху, что детей рожать не собирается, во всяком случае, не в ближайшие десять лет, на что Фрерих только отстранёно улыбнулся, мол, как знаешь. И первое время действительно пила. А потом физическая близость с мужем стала у неё редкостью, и то выглядело это так, будто Фрерих считал себя обязанным отбывать повинность, но старался не подавать виду, что это повинность, поэтому Хейра забывала про травки. Однако ребёнка она так и не зачала, чем породила жалостливые шепотки за спиной, дескать, бесплодная девка, несчастье-то какое. Единственное, что Хейру в этом возмущало, — почему люди сразу записали именно её в бесплодные, неужели мужики таковыми не бывают? А потом удостоверилась, что народ, в общем-то, не ошибся насчёт неё.       Прошло два года её супружеской жизни, они с мужем спокойно сосуществовали в его доме, занимались каждый своим делом, причём Хейра понятия не имела, чем именно занимается её муж, но он часто ездил в Рифтен и приезжал с большими суммами денег, которые потом тоже неведомо куда девал. Девушку это не волновало, она пыталась содержать хозяйство, как могла, и читала книжки, главное, что муж к ней не цеплялся и ничего не заставлял делать, частенько вообще не замечал её присутствия. А в один прекрасный солнечный осенний день на пороге их дома объявилась молодая красивая имперка, вся в слезах, и сквозь истеричные рыдания сообщила, что разыскивает этого Фрериха, будь он неладен, уже который год. Оказывается, когда-то он её соблазнил, обещал жениться и осыпать золотом, а стоило ей забеременеть и сообщить ему об этом, как тут же его след простыл. И теперь бедная женщина растит их общего сына одна, терпит насмешки подруг и упрёки родни и хочет посмотреть в эти бесстыжие нордские глаза хоть разок. Хейра снова была шокирована, спросила обо всём Фрериха. Тот побледнел и нервно рассмеялся: «Не слушай глупые бабские сказки, не знаю я никаких имперок с сыном, небось, авантюристка какая-то хочет от меня деньги поиметь». Но та дамочка оказалась настойчивой и явилась ещё раз, волоча за руку мелкого мальчишку лет четырёх, кудрявого голубоглазого блондинчика, слишком уж похожего на Фрериха. Закатила грандиозный скандал, от которого Фрерих, упорно не узнававший ни женщину, ни ребёнка, банально сбежал, выбравшись через окно в огород, а женщину потом повязала стража за буйство.       История на этом не кончилась, примерно через месяц после этого, когда Фрерих снова был в отъезде, — он теперь отъезжал чаще и надолго — к Хейре завалилась сурового вида женщина лет пятидесяти, нордка, богато одетая, вся сверкающая золотом и самоцветами и в сопровождении двух качков в броне Имперского Легиона. Она назвалась управляющей Синего Дворца в Солитьюде, рассказала Хейре, что Фрерих шесть лет назад обесчестил её дочь и, едва узнал, что зачал ей ребёнка, тут же отдал концы в воду. Долгое время его никак не могли найти, но теперь из Рифтена пришли слухи, что он обитает в Камне Шора, его нашла ещё одна такая же обманутая женщина, которую он бросил с ребёнком в утробе. А сама эта управляющая в поисках обидчика дочери наткнулась ещё на четверых женщин, одно время близко знавших Фрериха, порой под другими именами, соблазнённых им и оставленных с детьми на руках. Также управляющая раскопала на Фрериха сведения, подтверждающие, что он член Гильдии Воров и стоит довольно высоко в тамошней иерархии, поэтому пусть Хейра не обольщается, этот прохвост женился на ней исключительно для того, чтоб обеспечить себе тихое пристанище на время, пока он уладит свои тёмные делишки и заметёт следы своего «недержания в штанах».       Хейре ещё никогда не было так хреново, она чувствовала себя буквально растоптанной морально, и управляющая ещё и отпаивала её вином после таких новостей, видя, что девица застыла соляным столбом и на внешние раздражители не реагирует. Ладно, она прекрасно понимала, что ни о какой любви или даже об элементарном уважении между ними с Фрерихом речь никогда не шла, но чтобы ею так подло воспользовались, заслонились ею от множества брошенных женщин и детей… нет, к такому унижению она не была готова. Выпроводив управляющую, Хейра собрала свои скудные пожитки в один походный мешок, без зазрения совести выгребла всё золото из дома, какое только смогла найти, перевернув дом вверх дном, и ушла, куда глаза глядят. Бродяжничество по дорогам Скайрима грозило кончиться для неё очень плохо, но разбираться с грехами мужа и после жить в деревне с таким грузом позора было для Хейры гораздо хуже бесславной смерти в придорожных кустах.       Как ни странно, страшные вещи не спешили случаться с Хейрой. Она двигалась в сторону Виндхельма, предпочитая держаться подальше не только от своей деревни, но и от всего Рифта в целом, и в первом же придорожном трактире, где остановилась на ночлег, встретилась с охотниками, как раз возвращающимися в Виндхельм. Ясное дело, в окрестностях Виндхельма не так уж много дичи, и добыть её весьма трудно, приходится заезжать далеко на юг. Узнав, что Хейре негде жить и она ищет себе какое-нибудь занятие, ей предложили поехать в Виндхельм с охотниками и торговать их мясом на рынке. Даже бесплатно выделили ей лошадку. Хейра согласилась и невольно ожидала, что в дороге эти грязные, потные, пропахшие свежеубиенными оленьими тушами мужики будут к ней приставать, но охотники не проявили к ней ни малейшего интереса, хотя своё кольцо святости брака она сразу же свинтила с пальца и зашвырнула в ближайший водоём. То ли Хейра и правда совершенно не привлекательна для мужиков, то ли далеко не все мужики за пределами её деревни страдают недержанием ниже пояса.       До Виндхельма добрались без проблем. Город был огромен, величав и каждой улочкой источал древность. Хейра даже испугалась, первое время растерянно стояла у ворот и, задрав голову и открыв рот, с совершенно глупым видом сельской дурочки разглядывала всё вокруг. Казалось, её окружает огромный каменный дракон, старый, как кости земли, и безмерно суровый, но, к счастью, беспробудно спящий и позволяющий этим мелким людишкам-паразитам копошиться на его чешуе. Пожалуй, если бы тут не было так холодно, Хейра полюбила бы этот город. Она прекрасно знала, что в Скайриме в последнее время идёт гражданская война, повстанцы, именующие себя Братьями Бури, сражаются против официальных властей Империи, и Виндхельм является оплотом этого восстания, но Хейра, как и почти все в её деревне, была далека от политики. Ей вообще на очень многие вещи было наплевать, включая собственную судьбу по большому счёту, а уж политика была в этом списке на верхних строчках. Она что, она маленький незаметный человечек, большие умные люди сами разберутся, кому стоять у руля, главное, чтоб у неё были средства к существованию.       Городские охотники оказались серьёзными ребятами с хорошо налаженным бизнесом, у них на местном рынке было сразу три торговых места, и за прилавком раньше стояли их жёны, а теперь Хейра сама вызвалась разгружать их жён для домашней работы. Ну, или для наведения красоты за кровью и потом заработанные мужнины денежки. За то, что Хейра с девяти утра до пяти вечера торчала на рынке, иногда бегая от одного прилавка к другому и без конца отрезая и отвешивая народу мясо, ей платили по сто септимов в день. Не ахти какой заработок, учитывая, что торговать доводилось совсем не каждый день, а только пока оставалось свежее мясо… ну, если совсем честно, пока не заканчивались зелья, придающие мясу свежий вид и запах, но Хейра об этом благоразумно молчала. Однако этого вполне хватало, чтоб прокормиться и снимать комнату в лучшей местной таверне «Очаг и свеча», которая стоила десять септимов в сутки. Хозяйка таверны даже полюбила Хейру, тихую, скромную, неприметную и неприхотливую. С чего-то вдруг она взяла, что Хейра была изгнана из семьи за какие-то проступки, может, не вышла замуж за кого хотели родители, или сбежала с мужчиной, который потом её бросил, или ещё что-то в том же романтическом духе, дающем повод для сплетен, но Хейра ни в чём её не разубеждала и охотно пользовалась её поблажками в виде бесплатного мёда каждый Сандас и отсрочки оплаты за комнату, если вдруг девушке не хватало денег заплатить вовремя.       Жизнь потихоньку налаживалась. Хейра не скучала по родным, полагая, что им вполне неплохо и без неё, она никогда не была им особенно полезна, зато младшей сестрёнке теперь всё внимание и любовь, на неё возложены все надежды, и она должна только выиграть от ухода непутёвой старшей сестры. Тем более, что Хейра не планировала никогда в жизни больше не встречаться со своей роднёй, напротив, думала, что однажды накопит приличную сумму денег, обрядится в дорогие одежды, явится в Камень Шора и пустит всем пыль в глаза, мол, смотрите, я и без мужа-бабника прекрасно живу. Но пока что её вполне устраивала жизнь в Виндхельме. Она познакомилась со многими коллегами-торговцами самых разных рас, каждый со своей удивительной историей, подружилась с ними и каждый Сандас проставляла кому-нибудь из них свой бесплатный мёд в таверне, чем заслужила расположение всех торговцев на рынке. Один данмер из Квартала Серых, торговец подержанными товарами, на вид уже не первой свежести, даже присматривался к ней как к женщине и загадочно нарезал круги возле неё, будто взвешивая все за и против предложения ей сурового нордского брака, но не знал он, бедненький, что, во-первых, после Фрериха у Хейры выработалось отвращение к браку с кем бы то ни было, а во-вторых, пока она считается замужем за ним, никто новый брак с ней не заключит, официально, в Храме Мары, ибо там есть запись, что у неё уже есть муж. И эту информацию о своём статусе чьей-то жены Хейра старательно скрывала.       Помимо торговли на рынке, знакомые охотники обучали Хейру управляться с оружием, в свободное время и совершенно бесплатно. Это было необходимо, времена не те, чтоб ходить безоружным даже по городским улицам, в любой момент рискуешь нарваться на того, кому нужна твоя жизнь, твои пожитки или просто порция острых ощущений. Тяжёлые молот или секира ей не годились, не то, чтоб она не была в состоянии их поднять, но достаточно эффективно работать ими тоже не получалось, поэтому охотники акцентировали её внимание на кинжалах, лёгких одноручных мечах и луках. Хейра обучалась охотно и быстро, во всяком случае, соломенные мишени поражались на ура, да и ещё дома папа учил её махать кинжалом для самообороны, справедливо полагая, что в деревне, не окружённой стеной, как города, далеко не всегда стража сможет справиться сама со всеми агрессорами, навыки самообороны необходимы даже детям. А вот когда дело дошло до практики, и охотники взяли Хейру с собой на охоту…       Девушка никогда не испытывала неудобств, ни моральных, ни физических, разделывая мёртвые туши зверей, но собственноручно убить живое существо, и не насекомое или крысу какую, а зайца, горного козла или оленя, она бы не решилась без острой необходимости. И на охоту поехала безо всякого энтузиазма. Охотники посмеивались, мол, это же нормальный ход жизни, все убивают, чтоб прокормиться, и это только звери, ещё ничего, а если на тебя на большой дороге разбойники нападут, придётся убивать людей, или они убьют тебя. Хейра понимала справедливость этих слов, но всё равно у неё тряслись поджилки от представлений, как в её руках будет хрипеть, дёргаться и разбрызгивать кровь какой-нибудь олень с дико вытаращенными от боли глазами. А если поднимет её на рога и вскроет ей брюшину? Её кишки будут красиво смотреться на оленьих рогах… Нет, надо стараться не сближаться со зверем и только стрелять из лука, попадёт так попадёт, а нет — ну, плохой из неё охотник, что поделать. Однако вышло всё иначе. Как только охотники загнали и подстрелили оленя — Хейра активно изображала участие, но вряд ли хоть одна из её четырёх стрел хотя бы царапнула зверя, — на запах свежей крови сбежались волки. Штук пять, не меньше. И один с рычанием кинулся сразу на Хейру. Она даже испугаться не успела, выхватила кинжал и машинально выставила вперёд. Волк налетел на кинжал, громко взвизгнул и обрушил девушку на землю. Та ещё подумала мельком, что тяжёлая, скотина, прямо как её муженёк, только воняет уж очень мерзко, а потом мощным пинком — страх явно придал силёнок — сбросила хищника с себя. Тот вскочил и, несмотря на рану под лапой, прыгнул снова. Запах крови, сырого мяса, мокрой травы, опасности, боли, смерти… Девушка не поняла, что случилось дальше, словно в мозгу что-то щёлкнуло, повернулся некий секретный рычаг, и наружу хлынули дикие звериные инстинкты.       Очнулась она, когда один из охотников оттаскивал её, тяжело дышащую и рычащую, от жутко искромсанного трупа волка. Все руки по локоть и одежда на груди Хейры были в крови и клочках шерсти, её трясло, с кинжала, окровавленного по рукоять включительно, стекал густой тёмно-алый, почти чёрный ручеёк. И в руках чувствовалась странная сила и свобода, хотелось бить кинжалом ещё и ещё, а все краски мира вокруг вдруг оказались такими пронзительно яркими…        — Тихо, тихо, девочка, уймись! — охотник нервно улыбался, глядя на её лицо, наверняка жутко перекошенное, с дикими горящими глазами. — Кровавые зайчики в глазах заплясали? Такое бывает у молодых и неопытных… Правда, первый раз вижу, чтоб такое с девицей случалось… Ну да ладно, зато теперь зверьё убивать легче будет, да? И при случае от разбойников отобьёшься.       Осознав, что она натворила, Хейра сама испугалась и долгое время боролась с тошнотой от отвращения к себе, но нежелание показаться неженкой перед охотниками победило, Хейра так и не вывалила наружу свой обед, чем заслужила ещё немало уважительных взглядов. Однако с того дня в ней действительно что-то изменилось, трудно сказать, в лучшую или в худшую сторону. Пару ночей ей снился этот окаянный волк, и каждый раз она просыпалась с горящим взором и волосами дыбом, потому что каждый раз ощущения силы, ярости и свободы захлёстывали её с головой, и она убивала волка всё более жестоко. Спустя ещё два выезда на охоту она лично подстрелила своего первого горного козла и испытала по этому поводу только лёгкое разочарование. От чего? Видимо, от того, что не почувствовала, как клинок входит в живую трепыхающуюся плоть… Но желания убивать ради этих ощущений, какой-то маньячной наклонности в ней не проснулось, видимо, эти странные, почти звериные инстинкты пробуждались, только когда действительно была необходимость убить.