Падший

Пепел, осыпающийся на керамическую плитку ванной комнаты, капли крови, начавшие неожиданно стекать вдоль руки, очерчивая все её изгибы, и пальцы, непроизвольно сжимающиеся в кулак. Этого достаточно, чтобы понять одну простую вещь — герой, недавно ставший номером один, опять приступил за своё забытое старое. Наверное, должно быть неизмеримо больно из-за очередной девушки или же парня, оказавшихся в его кровати, но нет. Спустя столько лет от былого гнева, охватывающего всё тело без остатка, неконтролируемо погружающего в пламя, уже ничего не осталось, кроме молчаливого принятия. Он давно смирился с порезами, появляющимися, как минимум, раз за неделю, смирился и с тем, что герой номер один — тот ещё ублюдок. Шото выдыхает и кидает окурок на плитку, совсем не заботясь о её дальнейшем состоянии. Забавно, но именно это ему напоминало их отношения с Кацуки. Он был для него таким же окурком, который можно смело выкинуть и не вспомнить, пока что-то в голове не даст сбой. Да, Бакуго поднимал его из грязи, в которую сам и бросал, но делал это не так часто, как хотелось бы. Если так подумать, то их отношения ещё пару лет назад зашли в тупик, обросший наивными мечтами о том, что когда-то всё вернётся в прежнее русло. С этим всем и подавно можно было покончить, но Тодороки в какой-то степени всё же не хотел терять его. Они слишком многого добились вместе, они поставили друг друга на ноги и показали правильный путь. Но Кацуки Бакуго пал, он сошёл с тропинки, трепетно появляющейся на протяжении стольких лет. Не до конца зажившие глубокие порезы, покрывшиеся грязно-коричневой коркой, ожоги от сигарет и до сих пор оставшиеся следы от укусов с каждым разом становится всё сложнее и сложнее прикрывать. У него не та работа, где можно дать себе фору, где можно показать людям, насколько ты слаб, насколько твоё тело на самом деле уродливо. Они ждут от тебя большего, хотя бы эмоциональной поддержки и искренней улыбки, а не ужасающего оскала на лице, образовавшегося от нестерпимой боли. Герой номер один прекрасно знал, когда герой номер два выдвигался на помощь обществу и будто специально заставлял того переживать адские муки. Парадокс в том, что Бакуго, осознанно повреждая тело Тодороки, переживал младенческое чувство собственного всемогущества. Ему нравилось держать того на коротком поводке и вовремя одёргивать его назад, не позволяя обойти себя.

Кацуки Бакуго — герой номер один. Шото Тодороки — герой номер два.

Это никогда не изменится, пока взрывной тип не погибнет достойной смертью или же просто не умрёт от старости. Только тогда он разрешит Шото занять его законное место. А пока, пытаться обогнать Бакуго — игра с огнём, в которой двуликий уже не раз обжёгся.

***

У высокой лестницы, ведущей вдоль стены наверх, толпилась подвыпившая молодёжь. Клубящийся, разноцветный дым, похожий на густой, стелющийся туман, обволакивал всё вокруг. На узком балконе, что находился на несколько футов выше всего того хаоса, что творился в середине двухэтажного дома, стоял подусталый парень. Он спокойно наблюдал за происходящим, пытаясь вычислить себе потенциального партнёра, который будет не прочь, чтобы его телом овладели этим дождливым вечером. Взгляд зацепился за девушку, танцующую посреди того сброда. Она извивалась под музыку, и её красивое тело, облачённое в обтягивающее кремово-розовое платье не могло не притягивать взгляды сотен мужчин, а то и сотен завидующих женщин. Её глаза были закрыты, а каштановые волосы рассыпались мягкими волнами по обнажённой спине. Она танцевала так, словно полностью отдалась во власть музыки, не замечая совершенно никого вокруг. Мигающие огни, то освещали её лицо, то снова оставляли его в тени. Цвета сменяли друг друга так быстро, что шансов рассмотреть девушку оставалось с каждым мигом всё меньше и меньше. Медленно спускаясь по железным ступеням, мужчина старался не выходить из тени раньше положенного и не спускать взгляда с неё. Эта шатенка отвлеклась на какого-то несчастного парня, который смотрел на неё с явным восхищением. Говоря о чём-то, они двинулись в сторону барной стойки, а он оказался в толпе танцующих. Грохочущая музыка проникала так глубоко в тело, что даже кости начали трещать, мгновенно вызывая приступ сильнейшего гнева. Проталкиваясь между разгорячёнными и вспотевшими телами, он всё ближе продвигался к кареглазой красавице. Она облизала кончиком языка свои алые губы и закинула ногу на ногу, сидя на высоком табурете. В парне, которого она подцепила, блондин узнал своего бывшего одноклассника и, вместе с этим, бывшего героя номер один — Мидорию Изуку. Тот был настолько не в трезвом состоянии, что не узнал свою прежнюю девушку, бросившую его из-за вечных приступов геройства. Просто идиот. — Не против заняться чем-нибудь поинтереснее? Она повернула голову в сторону Бакуго, и её губы растянулись в приторной улыбке. — Раз предлагаешь, номер один, то не смею отказывать, — сладко проворковала Очако. Кажется, она с лёгкостью узнала Бакуго, который заботливо протянул ей руку, дабы та спрыгнула с табурета.

Это и правда несравнимо ни с чем.

Он судорожно двигался, причиняя девушке боль, унизительно прижимая к кровати её тело и лицо. Урарака не могла пошевелиться — своим телом он полностью лишил её возможности двигаться. Кацуки слышал только собственное дыхание, всё более быстрое и агрессивное, иступленное. Постепенно неистовство утихло, и он перестал давить на неё, опираясь руками о матрас с двух сторон от её груди. Только тогда она пошевелилась, повернула голову и слабо, чувственно застонала. Он усмехнулся, и его толчки опять стали яростнее и быстрее. Её грудь вторила каждому его движению, а дрожащие ноги, казалось, всё шире раскрывались ему навстречу. Внезапно Кацуки остановился и истошно закричал, выгнувшись от нахлынувшего потока боли. Тело задрожало, перед глазами возник густой туман. Он взвыл, и в его глазах появились слёзы, которые достаточно медленно стекали вниз и капали на ошарашенное раскрасневшееся лицо партнёрши. Мужчина тут же вышел из шатенки, распластавшейся на кровати, и упал с ней рядом, сжимаясь в калачик. Взгляд то и дело цеплялся за ровный, словно мазок художника, кровоточащий порез. Эстетично, но по-особенному больно. — Шото… — мысли оставались ясными, и он сразу понял, кто виновник этого припадка. — Сука, Шото… Хотелось просто взорваться и не чувствовать больше ничего. Это невозможно терпеть, с этим невозможно жить. И как только Тодороки постоянно справляется, не высказывая никаких претензий? Он не понимает этого, но зато теперь отчётливо знает, как же сложно сохранить самообладание и не реветь, как сучья девчонка. Постель, почти что вся перепачканная свежей кровью, теряет одного человека, сползшего с неё и закипевшего злобой.

Понимание его чувств приходит слишком поздно.

Привычная ухоженная квартира, где всегда пахло корицей и слабо веяло сигаретным дымом, была похожа на давно заброшенный ангар. Спёртый воздух, пропитанный жутким перегаром, везде валяющиеся пустые бутылки самого различного спиртного, окурки, грязь от обуви, использованные презервативы и пачки от них же. Пиздец. Дыхание останавливается, вены на руках вздуваются, а челюсти со скрежетом сжимаются. Хочется избить его, как минимум, а лучше беспощадно убить. — Любимый, — в дверном проёме показывается потрёпанный мужчина, держащий в зубах подожжённую сигарету, — неужто уже вернулся? В горле пересыхает и гнев отступает на второй план, оставляя только обиду и щемящее чувство где-то там, в груди. Тодороки усмехается и плавно, будто боясь спугнуть резкими движениями своего спутника по жизни, приближается к нему, попутно туша сигарету о ближайший предмет, который попадается разномастным глазам. Кацуки отступает назад, но тот хватает его за кисть и переворачивает руку, довольно наблюдая порез почти что около плеча. — Какого хера, Шото? — Он вырывает руку и вновь отступает, морщась от противного запаха алкоголя. — Что такое? — Улыбается и поправляет растрёпанные волосы, открывая обзор на множество таких же порезов, как и у Бакуго. — Переживаешь из-за этого? Забудь, скоро пройдёт. — Забудь?! — Голос вмиг срывается на крик, а дистанция между ними сокращается. — Не охуел ли ты?! — Ты это делал все последние пару лет, — Тодороки отворачивается и изучает помутнённым взглядом стену, — вот и я решил попробовать. Больше не нужно слов, чтобы окончательно взбесить блондина, прижавшего мужчину к стене. Он без церемоний вторгся пальцами в его рот, пересчитывая зубы и поглаживая шершавый язык. Ухватившись за него, подрывник резко и достаточно сильно дёрнул за него, потянув мужчину на себя и обхватив его вокруг талии. Пальцы сменились на язык, активно переплетающийся с чужим. Привкус алкоголя и запах сигарет вынуждают отстраниться и схватиться за половинчатые волосы. Он грубо опускает того на пол, ставя на колени и расстёгивая ремень своих штанов. — Соси, Шото, — с долей веселья произносит Кацуки, присняв мешающие части гардероба. — Я не буду, — хрипит сын Старателя, ни на секунду не отводя решительного взгляда от героя номер один, — больше никогда не буду. — Что?! — Он толкает того на пол, нависая сверху и надавливая руками на плечи. — Что ты сказал?! — Я стану героем номер один, — выдаёт двуликий, усмехаясь, — я больше не собираюсь быть в твоей тени. До Бакуго доходит смысл фразы, и он злобно шипит, ударяя Шото по лицу. Он сразу начинает слизывать кровь, стекающею с разбитой губы, не обращая внимания на глаза героя номер два, пропитанные презрением и ненавистью. Колено подрывника упирается тому в пах, заставляя нервно выдохнуть и задохнуться от самого же себя. Хотелось хоть сейчас не поддаваться чувствам, оставшимся к блондину, но всё тщетно. Тодороки просто ненавидит себя за то, что сам обхватывает руками спину Бакуго и наклоняет его вперёд. Тот с превеликим удовольствием проводит горячим языком вдоль шеи, прикусывая и посасывая кожу, оставляя очередные кровоподтёки. Он стонет, выгибает спину и прижимается к нему ещё сильнее, пока пальцы Кацуки продвигаются к его молнии джинс. — Кацуки… — Сбившееся дыхание и блеск похоти в глазах, смешанный с желанием. — Я хочу быть сверху. — Обойдёшься, — хмыкает, проводит рукой вдоль оголённого торса, где виднеются отметки. Не его отметки, и от этого на один миг становится мерзко. — Как зовут этого выродка, который испоганил тело, принадлежащее мне? — Тебе это важно сейчас? — Хрипло и тихо — привычно для возбуждённого Шото. — Я хочу знать, из-за какой такой твари на моей руке красуется эта хуйня, — Он целует его в губы с какой-то дикой силой, раздвигая языком зубы, будто хочет взять того целиком, похитить даже дыхание. Удовольствие от родного, изученного до малейшей детали рта, расплывалось внутри концентрическими кругами, бежало по венам, пульсировало в ушах. Намного приятнее, чем с кем-то ещё. — Рейкири, — тяжело дышит, перенося руки со спины на его плечи, — очень даже милая девушка. — Если бы это был парень — мог бы попрощаться со своим очком. Двуликий смеётся, хоть и понимает, что это далеко не шутка. Он приподнимается, намертво цепляясь пальцами в плечи, опрокидывает Бакуго на спину и спускается всем телом вниз. Он без стеснения берёт его член в рот, обволакивая языком и щедро облизывая, изредка помогая себе и рукой. — А говорил, что не будешь, — сквозь плотно сжатые зубы и с долей насмешки шепчет мужчина. А Шото смешно ровно столько же, сколько и Кацуки. Он и сам помнил, что говорил ровно пять минут назад, но ничего не мог с этим поделать. Однако от этого он своё решение, всё же, не поменял. Блондин рычит и в очередной раз хватает того за волосы, заставляя оторваться от не такого уж и плохого занятия. Тот непонимающе смотрел на раскрасневшееся лицо героя, который подсел к стене, облокотившись на неё, но как только его повернули спиной, он всё понял. Всё-таки, он опять снизу. Благо в кармане его же джинс Кацуки нащупывает презерватив, вытаскивает его, аккуратно прорывает и надевает на член. Он стягивает эти ненужные джинсы, до самых лодыжек, обхватывает его руками за шею и начинает насаживать, слушая до одури опьяняющий, протяжный стон. Руки начинают бродить по ляжкам, сжимая нежную кожу, пальцы впиваются в ягодицы. Движения неспешно становятся быстрее, толчки глубже, а стоны громче. Их местоположение меняется, заместо пола они оказываются на удобной, по сравнению с тем же паркетом, кровати. На бёдрах Тодороки появляются уже знакомые синяки, на шее — новый букет из различных по размеру кровоподтёков. Кацуки необходимо вновь почувствовать себя главным, но Шото не позволяет, утыкая его лицом в подушку. Он обводит губами изящные, но от этого не менее сильные плечи, цепочку позвонков, ямочки на пояснице, придерживая того за голову. С трудом находит смазку, стоящую на полке около кровати, заботливо применяя её. Одной рукой сложно, но не зря Шото Тодороки — герой номер два. Он входит в него и усмехается, как только слышит, что тот сладко застонал в подушку. Утопая в собственном желании мести за долгие муки, двуликий берёт его грубо, жёстко, позволяя лишь только подчиняться. Кацуки узкий и горячий, такой неестественно податливый и расслабленный. Просто отрадно смотреть. Кровать, вторя каждому движению, скрипит, а пальцы Шото, запредельно горячие, до посинения фиксируют руки Бакуго. Такой милый и беззащитный, что хочется сжечь его заживо. Он яростно вбивается в тело под собой и впервые за всё время рычит, как самый настоящий зверь, а блондин сжимает ладонью простынь и кусает до крови губы, дабы не закричать во весь охрипший голос.

Надеюсь, мы ещё не раз услышим наши голоса.

Мужчина стоит в прихожей, не сводя взгляда с полуголого и недавно проснувшегося Тодороки. — Спасибо, что понял меня и отнёсся к моей просьбе с уважением, — Шото слабо улыбается и опускает глаза в пол, не находя себе места. Это то, о чём он мечтал последние два года. Он имеет право сделать глоток свежего воздуха, но не может. Понимает, что не протянет без него, но с ним погибнет. Нужна передышка. — Конечно, Шото, — также не сдерживает грустной улыбки, быстро сошедшей с лица, — я ещё тогда понял, что ты хочешь порвать со мной. Эти слова когтями цепляются в сознание, разрывая на мелкие кусочки, что невозможно собрать воедино. Хорошо, что не пришлось говорить это самому напрямую, он бы просто не смог. На глаза наворачиваются слёзы, но они явно лишние, они не нужны именно сейчас. — Не навсегда… просто предлагаю отдохнуть, месяц, два, возможно, три, — неуверенно шепчет сын Старателя, переминаясь с ноги на ногу. Довольно необычно для двадцатипятилетнего мужчины. — Как скажешь, — он обхватывает ручку чемодана, делает пару шагов к нему и кладёт руку на щеку, поглаживая её. — Я буду бороться ради нас, потому что ты мне нужен, Шото. Я был мудаком, заботился только о своём, так скажем, титуле, забыв о тебе. Мне было похуй, на то, что ты чувствуешь, но тем не менее, всегда было приятно осознавать, что дома меня кто-то ждёт. Ты же всегда ждал и терпел, да? — Облизывает губу и прикрывает глаза. — Я и подумать не мог, что ты переживаешь практически каждый день, что за адскую боль ты вообще терпишь. Ты сильный, Шото, ты верный и преданный, а я… Мусор по сравнению с тобой. Никогда бы такого не сказал про себя, если честно, но сейчас я понимаю и признаю, что люблю тебя намного сильнее, чем себя. Этого хватает, чтобы прозрачные капли начали быстро скатываться к подбородку. Шото дрожит и всхлипывает, задыхается и часто моргает. К его губам приникают губы Кацуки. До одури нежно и невесомо, тот ни разу ещё не целовал его именно так. Герой номер два не заставил себя долго ждать и приоткрыл рот, приглашая язык подрывника внутрь. Лёгкие касания языков и осознание того, что это — последнее, что они дадут друг другу перед уходом. Блондин отстраняется, большими пальцами вытирает слёзы с глаз бывшего одноклассника и молча направляется на выход из квартиры, останавливаясь и оборачиваясь только тогда, когда он оказывается около двери. — Ну, — поджимает губы и отводит взгляд, — напиши, если что-то изменится, я буду ждать столько, сколько потребуется. Шото приподнимает брови, а на щеках опять виднеются уже и ему надоевшие слёзы. Надо же, Бакуго и правда уходит, полностью развязывая ему руки, как он того и просил. Но сможет ли он так дальше существовать? Именно существовать, потому что жизнь без Кацуки — это не жизнь. Он привык к нему, несмотря на причиняемую им боль. — Кацуки… Я люблю тебя. Входная дверь открывается и внимание привлекает порез на приподнятой и согнутой руке, медленно машущей в разные стороны. Прощается. Чемодан стоит за порогом, как и пунцовоглазый мужчина, впервые за долгое время улыбающийся во все тридцать два зуба и старающийся не обращать внимания на противную влагу на лице. — И я тебя. Дверь закрывается, и тело оседает на пол. Сердце стучит, кажется, но оно вдребезги разбито. Он добился того, о чем мечтал, но не сказать, что был этому рад. Даже наоборот. Но это не значит, что Шото поступил неправильно, это не значит, что рубцы, оставшиеся на сердце, затянутся. Может, они ещё и не раз встретятся, может, всё вернётся к истокам и будет так, как в самом начале отношений, а может, они не смогут никогда заглянуть друг другу в глаза. И только не затягивающиеся с тех пор порезы, как извечное клеймо, будут напоминать о содеянном.