Падший

Кацуки совсем не помнит, как он оказался этим вечером дома. Мастерски минуя ещё не начавшийся скандал со временем постаревшей матерью, он, скрипя зубами, но совершенно молча, двинулся в сторону своей комнаты. Теперь совсем непривычной ему комнаты, где нет лежащего, уставшего от многочисленной работы, на кровати двумордого ублюдка. Закутываясь с головой в одеяло, дабы хоть приблизительно почувствовать такое же тепло, которое исходило от Тодороки, подрывник с трудом глотал слёзы, смешанные с непринятием решения человека, что позволил ему действительно узнать, что же из себя представляет эта любовь, убивающая или же наоборот спасающая стадо людей, слепо следующих за этим чувством. Кацуки совсем забыл, что он — герой номер один, который должен вселять в сердца людей надежду и веру, которых теперь не было и в его сердце. Родители предпочитали не трогать сына, явно страдающего из-за внезапно закончившихся достаточно долгих отношений. Хотя, его мать, Мицуки Бакуго, единственная из всех людей знала, что творило её чадо, с самого начала веруя, что эти бесконечные измены ничем хорошим не закончатся. Оказалось, что так и вышло. Теперь он понимал, что нет никого, кто мог бы быть хуже него. Вот уже полтора месяца Бакуго запивал свою боль горькой печалью. Он не мог смириться с тем, что позволил самому себе тогда послушно, как маленький щенок, уйти из их общей квартиры. Хотелось ввалиться туда с диким ором о том, какой же Шото поганый и эгоистичный урод, а потом упасть перед ним на колени и, как преданное животное, припав к его ноге, молить, чтобы они начали всё с чистого листа. В приятных снах Кацуки всё так и происходило; Шото понимающе гладил его по голове, приговаривая, как он соскучился по нему. В кошмарах же, напротив, Шото грубо убирал его от себя, буквально приказывая ему скрыться с его разномастных глаз и больше никогда не показываться. Тогда подрывник просыпался с дрожью в руках, отдающей тупой болью, и со слезами, плавно стекающими вдоль лица. Он совсем расклеился, позволяя себе то, чего никогда бы не допустил. Реветь из-за какого-то там парня? Умоляю, не смешно. А сейчас действительно было уже смешно. Уже неоднократно его пытались вытащить из дома куда угодно, но только не в бар, куда он зачастил в последнее время. Старый, но до сих пор считавшийся за лучшего друга Киришима, старался часто навещать Бакуго, который, в свою очередь, всё равно не спешил выходить из лично им построенной крепости. В такие моменты Эйджиро садился на пол около двери в его комнату, вытягивая ноги вперёд и рассказывая, где ему посчастливилось видеть Тодороки за последнюю прошедшую неделю. Дверь всё так же оставалась запертой, а по ту её сторону было типичное молчание. Тем не менее, его лучший друг прекрасно знал, что тот внимательно слушает, запоминая всё до мельчайших подробностей. Кацуки помнит, что месяц назад Шото был на задании, помогая ублюдочному Деку доставать людей из-под обломков здания, а две недели назад он был всё в той же компании, мирно попивая чай с экстрактом ромашки в каком-то убогом кафе, что выбрал Мидория. От этого Бакуго в прямом смысле этого слова начинало тошнить. Он, конечно, помнил, что его Двумордый ещё в школе хорошо общался с плаксивым мальчиком, но он не думал, что первым, к кому побежит Тодороки после их расставания — это к Изуку. Кацуки весь последний месяц ждёт появления кровоточащего пореза, думая, что все их эти встречи закончатся мирными и жизнерадостными отношениями, в которых ему не будет места.

***

Подрывник был не в курсе, куда ведёт его бунтарь уже как полчаса. На все вопросы тот молчал, лишь закусывая губу и нервно осматривая местность. Кацуки с самого начала не радовала эта затея с выходом на улицу, но под гнётом родителей и друга пришлось выйти. Все люди заинтересованно осматривали мрачного героя номер один, удивляясь настолько потрёпанному состоянию, в котором тот ещё ни разу за свою недолгую жизнь не был. Его волосы будто бы потускнели, приобретая мерзотно-желтоватый оттенок, как и глаза, раньше сияющие завораживающим алым цветом. Он исхудал, совсем забыл про свою работу и тренировки, что никогда не пропускались. Сейчас он мог привлечь к себе внимание только покрасневшими от недосыпа и слёз глазами и огромными синяками под ними же, что мерцали грязно-лиловым отливом. Кацуки ощущал себя полностью поверженным и беззащитным перед обществом, что бросало в его сторону насмешливые взгляды. Он осознал, как люди отплачивают героям за их спасение, впервые придя к выводу, что быть героем — это ебучий отстой. Киришима не сильно толкнул Бакуго к высотке, на втором этаже которой было что-то наподобие кафешки или ресторана. Тот с явным удивлением и раздражением смотрел на бунтаря, приподнимая поредевшие брови. Его вынудили пройти внутрь, точнее, насильно затолкали туда, обещая, что он не пожалеет. Ну-ну. — Эй-эй, Кацуки, — Эйджиро старался говорить тише, чуть ли не переходя на шёпот, потому что Бакуго изменился. Ему стали досаждать громкие звуки, а в частности, ебучий и до мурашек знакомый, по самому себе, крик, — что ты будешь? — спросил мужчина, по-дурацки улыбаясь. — Я буду Шото, — с досадой ответил взрывной тип, положив щёку на согнутую руку, что опиралась на стол. — Пожалуйста, Кацуки, так ныть не по-мужски, — с опаской произнёс он, просверливая в друге дыру своим взглядом, — и, тем более, ты почти не ешь, а это плохо сказывается на твоём организме. Ты же герой номер один, что ты творишь с собой? — А что я творю? — Бакуго словно вцепился своими глазами, резко приобретшими прежнюю красноту, в его глотку. — Лучше спроси это у Шото, что виляет своим пиздатым задом перед несостоявшимся героем, что мечтал спасать жизни людей, но проебался из-за того, что его бросила тёлка. — А ты не находишь, что сейчас становишься похож на Мидорию? — Киришима приподнял бровь, недовольно наблюдая, как на лице Кацуки проявляется старый добрый оскал. — Ты в точности его копируешь, просирая свой статус и мечту, но только не из-за тёлки, как ты сказал, а из-за мужлана. — Он не мужлан, — гневно бросил подрывник. — Надо же, ты такой охуенный, — внезапно сказал Эйджиро, усмехаясь и прикрывая глаза. — Ты изменял ему, Кацуки, специально причинял нестерпимую боль, считай подставлял его на работе, а теперь строишь из себя бедного и несчастного? Это не по-мужски… Вот смотри, что ты ему сказал, когда уходил? — Да я ему столько всего сказал, чего не говорил даже матери, вдобавок, как только я оказался за порогом, я заревел, твою мать, он увидел, блять, увидел, что я реву, как сука, — Кацуки сглотнул, невольно опуская взгляд на свои вновь трясущиеся руки. — Он… он сказал, что любит меня, Эйджиро, понимаешь? Так какого… хуя? — Ты сам говорил, что он попросил у тебя передышку, передышка — это не конец. Если он правда любит тебя, то у вас всё будет хорошо. — А с Деку, блять, у него тоже всё будет хорошо?! — выкрикнул он, сжавшись и прикрыв уши руками, в которых до сих пор эхом отдавались эти слова, что превысили частоту звука, к которой он привык. — Прости, не могу себя контролировать, потому что представляю, как они оба улыбаются друг другу и, как ебливые твари, начинают сюсюкаться, попивая любимый чай Шото. — Почему ты не допускаешь того варианта, что они просто друзья? Ну, как мы. — Да потому, что я увёл Шото из-под носа Деку, который вообще нихуя не успел сообразить. Ты считаешь, что они зависали вдвоём в школе просто так? А вот нет, Деку просто фанател от Двумордого, а тот отвечал взаимностью, пока такой на понтах не заявился я. Так что то, что они, возможно, вот прямо сейчас где-то вместе воркуют, как когда-то там давно — меня не радует. — Ага… — многозначительно произнёс бунтарь, который начал сдирать с большого пальца правой руки заусенец. Кацуки сощурился, прекрасно помня, что это первый признак того, что его друг начал изрядно волноваться и паниковать. Не зная причины, он проследил за его взглядом и пришёл к выводу, что ему нужно либо немедленно убраться отсюда, либо заказать бутылку чего-то крепкого и до одури обжигающего горло. Лучше, конечно же, выпрыгнуть в ближайшее окно, чувствуя, как осколки больно впиваются в кожу, заглушая другую боль, что сопровождала его полтора месяца, и тупо съебаться куда глядят глаза. А глядели они на вонючего Изуку, учтиво снимающего с Тодороки тёмное пальто, что подарил ему Бакуго на три года их отношений. Его чуть не вывернуло только от одной мысли о том, что они вполне себе неплохо смотрятся вместе; Высокий Шото, волосы которого были зачёсаны назад, открывая обзор на обрамляющий его лицо ожог, и достающий тому до плеча, непривычно зализанный Изуку, улыбающийся так, словно все возможные бога благословили этот день. Кацуки заметил, как трудно было сфокусировать взгляд на них двоих, когда твои глаза перекрывает пеленой солоноватой влаги. Подрывник нервно выдохнул, отворачиваясь и ловя на себе сожалеющий взгляд друга. — Уходим, Кацуки, — еле выдавил Эйджиро, убирая со стола свой портмоне в карман брюк. — Нет, — Бакуго приподнял руку и щёлкнул пару раз пальцами, подзывая таким образом к себе официанта. Тот пришёл довольно-таки быстро и был готов принять заказ от героя номер один. — Мне самую крепкую бутылку алкашки, что есть у вас в заведении. Как только ему принесли бутыль, внутри которой была достаточно мутная жидкость, он сразу же встал с места и направился к столику, за которым сидели те двое. По пути открывая алкоголь, он делает пару глотков прямо из горла и пропускает мимо ушей крики Киришимы, что вынудили Тодороки повернуть голову назад, а Мидорию удивлённо распахнуть глаза. Бакуго останавливается подле них, молча смотрит на спокойного Шото и, делая ещё один глоток, хватает того за волосы, лицом окуная в суп, что им уже успели принести. Двуликий что-то хрипит, склоняясь над тарелкой даже после того, как подрывник отпустил его, а потом слышит пронзительный крик Изуку, на которого вылили, как минимум, половину спиртного, после чего того толкнули вместе со стулом в стену. Бывший герой номер один что-то кричит взрывному типу вслед, но тот лишь делает новый затяжной глоток и средним пальцем посылает нахуй, направляясь на выход из этого кафе. Киришима проебался, сказав ему, что он не пожалеет. Пожалел. Кацуки сегодня не вернулся домой, как и Киришима, подключивший некоторых своих знакомых к безрезультатному поиску лучшего друга.