Р.Е.Й.Д.

      Грандиозный зал ломится от гостей: мужики в смокингах, которые сидят на них как наездники на первом тракторе, и дамы в вечерних платьях с декольте до пупка и разрезами до уха. В воздухе витает запах дорогого парфюма, жареной утки и лёгкого страха — как раз перед тем, как входная дверь слетает с петель. В зал влетает группа бандюганов во главе с Бласковицем. Он первый, как баран на новые ворота, наставляет дуло автомата на изумлённую публику. За его спиной, пыхтя как паровоз, выбегает Стёрлинг — тощий, с глазами навыкате, и, словно пастух, подгоняет перед собой Ривита и Вульфа, которые больше похожи на двух сонных медведей, чем на боевиков. Они начинают обходить толпу справа, держа оружие нацеленным, но с таким видом, будто целиться им в тягость — руки устали от вчерашнего армрестлинга с самими собой.       И тут из-за барной стойки, где до этого кто-то доедал оливье, выползают Фергюс с Курганом. У них стволы опущены вниз, словно они пришли не грабить, а спрашивать дорогу до туалета.       Фергюс хмурит брови, похожие на два бронепоезда, и выдаёт в тишину, которая наступает, как обух по голове:       — Кому я там в зад должен, блять, зайти?       Толпа застывает. Кто-то поперхнулся шампанским, кто-то — собственной слюной. Бласковиц медленно поворачивает голову, скрипя шеей, как несмазанная тачка, и смотрит на Фергюса с таким выражением, будто ему только что сказали, что его любимая мафиозная мамочка — на самом деле переодетый оперативник.       — Ты еблан? — холодно и веско роняет Бласковиц, стараясь не потерять авторитет на глазах у заложников. Его палец на спусковом крючке дёргается, но чисто от нервного тика.       — А че ты хотел? — пожимает плечами Фергюс, ничуть не смущаясь. — Сам сказал, «Взять ребят и зайти в зад» Я и зашёл! У меня склад ума конкретный, без экивоков!       Ривит в стороне согласно кивает, поглаживая свой автомат, как мурлыкающего кота, и добавляет басом:       — Он вообще-то даже план в голове набросал: «Операция «Анальный десант». Там был пункт про смазку, но он решил, что это метафора.       В этот момент толпа гостей, которая до этого стояла как истуканы, понимает, что два обрыгана сейчас начнут выяснять, кто из них круче, и решает не упускать момент. Словно по команде невидимого дирижёра, они начинают действовать.       Мужики в смокингах, до этого мило беседовавшие о криптовалюте, резво запускают руки за пазухи. Оттуда появляются пистолеты — крупнокалиберные, с глушителями, украшенные стразами для маскировки под зажигалки. Одна бабуля в жемчугах достаёт пистолет из муфты, причём так ловко, будто всю жизнь только и делала, что выхватывала оружие между глотками чая.       Но самое грандиозное зрелище — девушки.       Они, словно феи смерти, задирают подолы своих шикарных платьев. Бласковиц успевает заметить кружево, подвязки, и… кабуры. Да, настоящие кожаные кобуры, пристёгнутые к чулкам и колготкам — на одних телесного цвета, на других — сетчатых, с эффектом «а-ля шпионка из старых фильмов». Из этих кабур, как черти из табакерки, появляются пистолеты-пулемёты — компактные, складные, с глушителями в виде помад. Одна брюнетка в красном платье выхватывает автомат прямо с левого бедра, причём так грациозно, что её платье даже не сбивается с идеально сидящей линии.       — Нихера у них внутренний мир, — выдыхает Стёрлинг, который резко тормозит, как вкопанный, забыв про обход справа. Его глаза вылезают из орбит, челюсть отвисает до самого живота, где болтается его собственный пистолет. Он пытается разглядеть, что за арсенал скрывается под юбками — какой там калибр, какая длина ствола, есть ли оптический прицел на подвязке. — Там же, блин, целый склад! У неё справа, кажется, лазган, а слева, я готов поклясться, запасной магазин к болтеру! А у той, в кружевных трусиках, — вообще гранатомёт, только я его принял за вибратор!       Толпа уже наставила на банду стволов больше, чем у них патронов. Бласковиц чувствует, как под его бронежилетом начинает зреть предательская дрожь. Он пытается сохранить хладнокровие, но его голос срывается на фальцет:       — В укрытие! — выдаёт Бласковиц, и его голос окончательно превращается в визг перепуганной банши, которую насильно заставили есть лимон.       В ту же секунду пространство зала превращается в адский оркестр. Пули свистят так громко, что кажется, будто над ухом пролетает рой пьяных шмелей с золотыми зубами. Фергюс кубарем откатывается в сторону, заныривая под ближайший стол, накрытый белоснежной скатертью, под которой, как выясняется, уже сидит перепуганный официант с подносом, полным оливье. Официант смотрит на Фергюса круглыми глазами и шепчет: «Я просто разносчик, мужик!» — на что Фергюс рявкает: «А теперь ты мой бронежилет, давай сюда салат!»       Курган делает сальто назад, причём не просто сальто, а с таким изяществом, какое обычно бывает у профессиональных фигуристов после бутылки водки. Его тело, похожее на холодильник, описывает в воздухе идеальную дугу, и он приземляется прямо под тот же стол, что и Бласковиц, но, блядь, башкой об мраморный пол. Удар глухой, как в старом анекдоте. Бласковиц вздрагивает:       — Ты живой, ёбаный циркач?!       Курган лишь мычит сквозь противогаз что-то вроде «Омае аэ-э», и его глаза за стекляшками бешено вращаются, но он тут же хватается за автомат.       Стёрлинг, Вульф и Ривит, не сговариваясь, начинают поливать зал длинными очередями, но при этом они не стоят на месте, а отпрыгивают в стороны, как черти от ладана. Стёрлинг, даже в этом аду, не перестаёт коситься на левые ноги девушек, пытаясь разглядеть, не обронила ли какая-нибудь красотка запасной магазин вместе с туфелькой. Одна из пуль прошивает люстру, и на головы сыплется стеклянный дождь, который все воспринимают как конфетти.       — Норм, на два бакса за безумный трюк! — кричит Бласковиц, вытаскивая из кармана мятую купюру и суя её Кургану прямо в противогазную маску. — Курган! Я полез к кухне, там должны быть Маестро и Лена! Сами тут разбираетесь!       Курган, у которого из-под противогаза торчит только пара клочков волос, с достоинством принимает подачку и одобрительно урчит: — Мхахам! — при этом он с таким наслаждением передёргивает затвор, будто это не оружие, а ручка стартового крана в пивной бочке.       Бласковиц решает оценить обстановку. Он аккуратно поднимает голову над опрокинутым столом — стол был дубовый, метр на два, с вырезанными на ножках неприличными надписями прошлого века, — и тут же получает прямо по физиономии. Шарлотка. Целая, в форме звезды, ещё тёплая, с яблоками и щедрой горстью изюма, явно приготовленная кем-то, кто любит выпечку больше, чем жизнь. Пирог шлёпается ему на нос, оставляя маслянистый след на щеке и закрывая обзор.       — Тьфу блять… — выплёвывает Бласковиц кусок коржа, но затем жуёт, задумчиво хмурясь. — М! Вкусно ебать. — Он облизывает губы, будто это не кровавая перестрелка, а дегустация в кулинарном шоу. — Кто бросается такой вкуснятиной?! — он даже оглядывается, пытаясь вычислить метателя, но вокруг только дым и мелькающие тени.       Но дело есть дело. Он отбрасывает остатки пирога в сторону и орёт, перекрывая грохот:       — Фергюс! Фергюс мать твою!       Из-под соседнего стола, где официант уже успел отдать концы (в смысле — просто потерял сознание от страха), раздаётся хриплый голос. Фергюс, отстреливаясь из-за ножки стула, кричит в ответ:       — Да, Бласко! — и в подтверждение его слов рядом с ним разрывается ещё одна пуля, выбивая из паркета щепки, как старый зуб у дантиста-неудачника.       — Я съебываю нахуй! — заявляет Бласковиц, уже на четвереньках переползая к боковой двери, ведущей в коридор к кухне. Его задница так быстро виляет из стороны в сторону, что кажется, будто он исполняет танец маленьких лебедей в бронежилете.       — Понял! — доносится с той стороны, и Фергюс тут же добавляет, кривя губы в усмешке: — Передай Лене, что я жду тот самый борщ с черносливом, о котором мне сказал официант!       Курган под столом, вдоволь наурчавшись, начинает поливать из автомата по ногам наступающих, причём стреляет так кучно, что пули выбивают чечётку на паркете.       Вульф, который пытается перебежать к колонне, наступает на кусок шарлотки и поскальзывается, как на банановой кожуре из самого старого мультфильма, но падает прямо в руки Ривита, который с невозмутимым лицом говорит: «Ты весишь как мой тесть, Вульф, убери руку с моей груди».       Раздаётся крупнокалиберная очередь, но не обычная, а с таким басовитым рыком, будто где-то в углу зала решили завести трактор. Сверкающие трассеры прошивают помещение тонкой огненной полосой, похожей на световой меч джедая, который подрабатывает на стройке. Пули выбивают из колонн куски мрамора, превращают люстру в конфетти, и одна из них почти срезает нафиг ухо какому-то толстому гостю в смокинге — тот визжит так, что даже пули затыкаются.       Стёрлинг, чьи глаза до сих пор не отошли от созерцания дамских арсеналов, с усилием отрывает взгляд от чулок и наводит автомат на стрелка. И тут он видит пулемётчика.       Это не человек — это танк на ножках. Тяжеленная броня, похожая на то, что носили бы в «Матрице», если бы у них там был кризис бюджета. На плечах — нашивки неизвестного рода войск, а на груди — эмблема в виде черепа с закрученными усами, какими обычно рисуют на бутылках виски. В руках у него пулемёт, и это не просто пулемёт, это целая пушечная установка, которую обычный смертный таскал бы на прицепе. Но пулеметчик держит его на перевес так же расслабленно, как обычный мужик держит банку пива в пятницу вечером. Он входит медленно, не спеша, без суеты — будто пришёл не на перестрелку, а в театр на премьеру, но слегка опоздал и решил наверстать упущенное громким финалом.       Вся огневая мощь зала, до этого момента сосредоточенная на Бласковице с его жалкими тараканами, разом переключается на пулемётчика. Пули, которые летели в сторону «грабителей», теперь с визгом рикошетят от брони, оставляя лишь царапины, похожие на автографы фанатов. Кто-то из гостей даже кричит: «Твою мать, он же непробиваемый, как моя тёща на шопинге!»       Стёрлинг, оценив ситуацию, поворачивается к Ривиту и Вульфу, которые до этого с завороженным видом наблюдали, как здоровенный мужик с пулемётом рассекает зал, будто ледокол в молочном море.       — Минируйте и не смейте дрочить! Друг другу тем более! — рявкает Стёрлинг, и его голос в этот момент звучит как выстрел стартового пистолета на забеге с препятствиями, где препятствия — это все участники.       — Поняли, поняли! — в унисон отвечают Ривит и Вульф, и в их голосах слышится такая детская радость, будто им только что разрешили играть с петардами на Новый год.       Они подхватывают сумки со взрывчаткой — тяжёлые, набитые тротиловыми шашками в целлофановой упаковке, похожими на пачки замороженных пельменей — и со скоростью, которую у них никто не подозревал, начинают пробегать дальше по залу. При этом Вульф на ходу кричит Ривиту:       — Слушай, а куда мы их ставим? Этот же тяжеловес, как слон, где наступит — там и взорвётся! Может, вообще не париться?       Ривит, не сбавляя темпа, отвечает, вытаскивая из сумки гранату с чекой, которая уже наполовину выдернута:       — Клади под колонны, придурок! А если он встанет на мину — считай, бонус! Главное, чтобы этот здоровый лось не догадался просто перешагнуть через наши игрушки!       — А если он перешагнёт? — уточняет Вульф, раскладывая растяжки между стульев, которые ещё недавно занимали уважаемые гости.       — Тогда будем надеяться, что он упадёт лицом в наш запасной пакет со взрывчаткой, и мы устроим ему сюрприз в стиле «Осторожно, дверь закрывается», — зло ухмыляется Ривит, натягивая леску растяжки на уровне колен.       Тем временем пулеметчик останавливается ровно по центру зала, медленно, как крановщик, разворачивает пулемёт в сторону, откуда только что выбежали Ривит с Вульфом, и из-под шлема раздаётся приглушённый голос, похожий на скрежет металла по стеклу:       — Шалунишки.       И он нажимает на спуск.       Новая очередь прорезает воздух. Трассеры летят так ровно, будто их нарисовали по линейке. Стёрлинг падает на пол, вжимаясь в паркет, и при этом успевает заметить, как Вульф от неожиданности роняет гранату, она подпрыгивает на паркете, скатывается под стул, и Ривит с диким матом бросается её ловить, шёпотом приговаривая:       — Она без чеки, она без чеки, Вульф, ты ёбаный сапёр-недоучка!       В этот момент из-под стола, где всё ещё лежит Курган с его неловкой головой и купюрой в два бакса, доносится одобрительное: — Мхахам! — и очередной выстрел в сторону пулеметчика. Но пуля просто сплющивается о нагрудник, падая на пол с жалобным звоном, будто монетка в пустом подземном переходе.       Фергюс, до сих пор прятавшийся с официантом, выглядывает из-под скатерти и, увидев эту гигантскую фигуру с пулемётом, громко, перекрывая пальбу, кричит:       — А это чё за косплеер терминатора в день зарплаты?! Мы его не заказывали!       Пулеметчик поворачивает голову в его сторону, и голос из-под шлема звучит ледяным тоном, от которого у Фергюса яйца чуть не завязались в узел:       — Я теперь — тут главный десерт.       И он снова начинает косить зал очередями, а Ривит с Вульфом, наконец-то распихав последние мины по углам, переглядываются и синхронно, как два дирижёра безумного оркестра, кричат в сторону кухни:       — Стерлинг! Мы заминировали пол! Если он сделает шаг назад — взлетит всё, кроме твоей гордости!       А «Незнакомец» медленно поднимает ногу в тяжёлом ботинке, собираясь шагнуть прямо на растяжку, и на его губах, скрытых шлемом, явственно проступает улыбка, больше похожая на оскал акулы, которая только что поняла, что обед пришёл сам.              

***

      Где-то там, в отдалении особняка, раздаётся оглушительный взрыв. Пол под ногами вздрагивает, с потолка сыплется штукатурка, а на люстре в центре комнаты начинают мелко дребезжать хрустальные подвески, как зубы у заложника, которому только что показали счёт за коммунальные услуги.       Эдвард и Джек, стоящие перед массивным дубовым столом, за которым восседает Розенберг, вздрагивают одновременно — как два близнеца, которых ударило током через общий провод. Эдвард даже подпрыгивает на месте, и из его нагрудного кармана вылетает зажигалка с голой бабой, падая прямо в чашку с остывшим чаем.       Розенберг, не меняя позы, только приподнимает одну бровь. Он похож на старого бухгалтера, который видел всё: и дефолт, и кризис, и даже однажды, как его тёща пыталась взломать сейф с помощью отвёртки.       Джек, тряся стволом с таким усердием, будто это не пистолет, а палка для селфи, орёт, перекрывая звон в ушах:       — Все старина блять, гони золото и мы уходим! — голос срывается на визг, и в этом визге слышится отчаяние первокурсника, который проспал экзамен и теперь пытается сдать его по памяти из анекдотов.       Эдвард, который всегда считал себя главным из дуэта, изо всех сил пытается добавить своему тону серьёзности, но у него выходит как у таксы, которая пытается пролаять на дога:       — Да, золото гони! — и для убедительности он наводит ствол прямо на нагрудный карман Розенберга, где, по идее, должен лежать носовой платок, но на самом деле там всего лишь старый чек из супермаркета.       Розенберг медленно, с видом профессора, откидывается на спинку кожаного кресла, которое жалобно скрипит, будто умоляя не насиловать свои пружины. Он окидывает эту парочку таким взглядом, каким обычно смотрят на объедки с чужой тарелки, и выдаёт ледяным тоном:       — Вы ебанутые оба? Вы грабить то вообще умеете? Вы хоть знаете, как делить, продавать золото? — он делает паузу, чтобы эффектнее затянуться сигаретой, которой у него, кстати, нет, и потому он просто поглаживает усы.       Джек открывает рот, чтобы возразить, но издаёт лишь нечленораздельный звук, похожий на сирену отбойного молотка.       Розенберг продолжает с нарастающим сарказмом, показывая на пальцах, как школьный учитель:       — Во-первых, даже если я вам его отдам, оно весит, как три ваших мамаши. Вы его на себе утащите? Или у вас есть тачка? А если есть — у вас бензин есть? Нет? Ну, тогда звоните такси, но таксист, увидев вас с таким багажом, либо вызовет ментов, либо заломит двойную цену, потому что вы ему задницу в салоне разъебёте.       Эдвард нервно сглатывает и пробует возразить, но Розенберг даже не даёт ему вставить слово, взмахом руки напоминая дирижёра:       — Во-вторых, ты, — он тычет пальцем в Джека, — знаешь, сколько с тебя возьмут за конвертацию в банке? Спектральный анализ, проба, сертификат, налог — у тебя же только и останется, что на пачку дешёвых сигарет и бутылку портвейна. Если ты, конечно, не закажешь эту операцию у моего брата — а он берёт комиссию сорок процентов, но это для таких как вы, лохов, я делаю скидку — всего тридцать пять.       Джек, уже начавший потеть, неуверенно опускает пистолет до уровня пояса, будто боится, что тот сам выстрелит себе в ногу от стыда.       — И в-третьих, — Розенберг встаёт из кресла, и даже при своём невысоком росте он смотрит на них сверху вниз, потому что они оба пригнулись от страха, — делить-то как будете? Пополам? А кто понесёт, кто стрелять будет, кто отвлечёт охрану? Вы вообще план сварганили? Или вы пришли на авось, как зайцы на поляне, которые не знают, куда бежать, если начнётся дождь?       — Слушай, а он прав. У меня даже рюкзака нет. У меня вот… только пакет из «Шестерочки». — голос Эдварда дрожит, как студент на защите диплома, который понял, что вместо презентации принёс фотки котиков.       Джек, не оборачиваясь, отмахивается от него с таким видом, будто отгоняет назойливую муху, которая села на его только что начищенный авторитет:       — Эд, ну ты и мудила. — он вздыхает так тяжело, что у него даже плечи опускаются, будто он нёс на них всю тяжесть этого ограбления. — Так Рози, я со стариками хоть и уважительно общаюсь и изначально дал тебе выбор.       Он делает шаг вперёд, пытаясь придать своему взгляду ту самую «мафиозную глубину», но из-за того, что он близорук, выглядит это так, будто он просто пытается прочитать мелкий шрифт на договоре.       — Я знаю у тебя тут есть бомбезная спальня. Так вот, вчера моего соседа Гиббса оттарабанили два качка. Могу и тебя с ними познакомить.       Джек многозначительно поднимает указательный палец, будто это не палец, а дуло танка. Розенберг, услышав это, на секунду замирает, а затем медленно переводит взгляд на Эдварда, потом на Джека, и его лицо приобретает выражение хирурга, который только что увидел, что пациент пришёл с фингалом и просит сделать пластику носа.       — Какие качки еблан? — выдыхает Розенберг с интонацией учителя, который устал от двоек.       Джек краснеет, но продолжает гнуть свою линию. Он разворачивается к двери и орёт во всю глотку, так, что с люстры слетает ещё один хрустальный подвесок:       — Лена!       Из соседней комнаты, где до этого было слышно только звон посуды и чьё-то тихое ругательство на английском, раздаётся звонкий, слегка удивлённый женский голос:       — Да, мистер Джек!       — Позови сюда Вана и Билли, срочно! — командует Джек с таким пафосом, будто он вызывает не двух качков, а ядерную ракету.

***

      — Бам! По яйцам! Ах-ха-ха-ха! — проговаривает старый солдат Маестро, сидя на кухне, и его смех такой громкий, что с холодильника падает магнит с изображением голой бабы. Он через телефон управляет камерами с турелью, которые расставил на подходах к кабинету Розенберга — и каждая из них работает как часы, только бьют не по циферблату, а по самому чувствительному месту любого боевика. — О, ещё группа! — он подмечает на другом квадрате новых гостей, но тут же отвлекается на пиццу. — Так где пицца? Ам, ммм! — он вгрызается в сырное тесто с таким остервенением, будто это не ужин, а последний враг, которого надо дожевать до победы. Жир стекает по пальцам, смешиваясь с потом и пороховой гарью. — Ебабельно, просто рассос словил тут с вами! — он вытирает рот тыльной стороной ладони и довольно щурится, глядя на очередную жертву, которая уже подходит к ловушке.       В этот момент дверь кухни с ноги открывается, и в неё влетает Бласковиц — весь в саже, с остатками шарлотки на щеке, с дико вращающимися глазами и автоматом, который он судорожно прижимает к груди, будто это не оружие, а спасательный круг.       — Маестро! — орёт он, перекрывая собственный кашель и звон в ушах после очередного взрыва. — Свяжись с нашими на улице, пусть Незнакомец жмёт на газ и привезёт сюда свой зад, CJ’ея и Снейка! Живо, мать твою! Мы тут все в говне, а он там, видимо, решил понты перед сортиром кидать!       Маестро, не торопясь, дожёвывает кусок, с хрустом проглатывает корку и смачно облизывает пальцы, не сводя глаз с монитора, где очередной горе-штурмовик уже схватился за пах и рухнул на колени. Затем он медленно, с достоинством ветерана, который видел и не такое, тянется к старой рации, лежащей на подоконнике рядом с банкой тушёнки.       — Понял, понял! — его голос звучит спокойно и даже немного лениво, будто его просят не подкрепление подогнать, а чайник включить. Он достаёт рацию, неторопливо вытаскивает антенну, потирает колючую бороду, из которой сыплются крошки, и уже готов нажать на тангенту, но на секунду задерживается, смотрит на Бласковица с ехидной улыбкой и шепчет:       — Бласко, ты бы видел свои глаза — они сейчас как у того парня, которому моя турель только что яйца заземлила. Расслабься, я всё решу.

***

      Ривит, вжавшись спиной в массивную мраморную колонну, которая уже начала крошиться, как печенье у бабушки на свадьбе, орёт, перекрывая грохот:       — Курган мудила! Придумай своей фисташкой что-то чтобы ослепить этого пулеметчика! Мина на него не подействовала! — его голос срывается на петушиный фальцет, и последние слова тонут в граде пуль.       Куски колонны разлетаются в стороны облаком белой пыли, похожим на муку из старой мельницы, и эта пыль забивает рот, нос и даже глаза, делая крик Ривита похожим на бульканье утопающего. Осколки мрамора стучат по бронежилетам, оставляя вмятины размером с кулак, и один из таких кусков рикошетит прямо в лысину Ривита, заставляя его на секунду замереть с открытым ртом, будто он пытается поймать пулю зубами.       Стёрлинг, прижавшись к соседней колонне, ведёт прицельный огонь, но его прицел сейчас больше похож на танцующую пчёлку — он отстреливает тех, кто ещё способен поднять ствол, и при этом не забывает коситься в сторону той девушки с пистолетом на бедре, которая уже дважды пыталась его застрелить. Каждая его пуля находит цель, но он делает это с таким отстранённым видом, будто не отстреливает врагов, а снимает вишенки с торта.       А Вульфганг, этот бешеный пёс с одним глазом и чёрной повязкой на втором, которая съехала набок, прикрывая половину лица, поставил ногу на резные перила лестницы, как заправский ковбой из дешёвого вестерна. Подняв лёгкий пулемёт, который в руках пляшет, как бешеный, он с улыбкой маньяка, у которой один глаз бешено вращается, а второй скрыт под тканью, гасит отдачу, вжимая приклад в плечо. Каждая очередь озаряет его лицо вспышками, и на его физиономии застыло выражение человека, который только что понял, что ему не надо платить налоги, потому что он уже весь в долгах перед вселенной.       Курган, этот огромный мужик в противогазе, который выглядит как боевой крот с лишним весом, медленно переводит взгляд с Ривита на пулемётчика. В его окулярах отражается безумие, и он, не придумав ничего лучше, чем ослепить бронированного монстра, замечает на опрокинутом столе целую тарелку салата «Оливье» — с горошком, колбасой, майонезом и почему-то с ананасом, который туда явно добавила неуравновешенная повариха. Курган хватает эту тарелку, как священный грааль, и, не обращая внимания на свистящие вокруг пули, начинает движение в сторону пулемётчика, который продолжает решетить колонны с остальными рейдерами, даже не подозревая, что на него надвигается гастрономическая угроза.       Фергюс, выглядывая из-за обломков барной стойки, видит эту картину — здоровый мужик в противогазе, сжимающий тарелку салата, идущий прямо под пулемётную очередь. Он на секунду застывает, моргает, будто проверяя, не ослеп ли от порохового дыма, и затем выдаёт с искренним недоумением:       — Слыш, ты ебанулся? — голос его звучит как у человека, который только что увидел, как его сосед пытается потушить пожар бензином.       Курган на ходу поворачивает голову в противогазе, и из-под резиновой маски доносится приглушённое, вибрирующее, похожее на рычание старого мотора, мычание:       — Мхахмхма! — при этом он даже пытается жестикулировать тарелкой, словно объясняя свой гениальный план, но салат угрожающе сползает на край посуды.       Фергюс смотрит на него секунду, затем на пулемётчика, который уже начал разворачивать ствол в их сторону, и просто буркает что-то в нос, в котором застряла пыль и собственное разочарование. Он ничего не понял из того, что ему только что сказал Курган, потому что кроме «мха» и «хма» разобрать было невозможно — как будто медведь попытался прочитать рэп на китайском.       Фергюс только качает головой и выдаёт в пространство, ни к кому не обращаясь:       — Ну и хули с этим гавриком делать… Ладно, хоть салат не жалко — он всё равно с ананасом, такую гадость только врагу подсовывать.       Внезапно, когда градус безумия уже зашкалил, а пыль смешалась с потом и майонезом, огромное окно на втором этаже, украшенное витражами с изображением личностей мафии, которые явно не ожидали такого финала, разбивается в дребезги. Цветные осколки разлетаются, как конфетти на свадьбе, где жених сбежал с невестой. И в этот просторный зал, прямо под пули, влетает коробка — обычная картонная, из-под холодильника, с надписью «Осторожно, хрупкое», которую кто-то заботливо подрисовал маркером.       Взгляд всех присутствующих — от перепуганных гостей до рейдеров и самого пулемётчика — резко поднимается вверх, словно они смотрят передачу «В мире животных» про летающих белок. Коробка в полёте начинает раскрываться, как цветок, но не нежный, а с запахом пота и адреналина. Из неё, как чёрт из табакерки, выпадает мужчина — с повязкой на голове и с пистолетом с транквилизаторами в руке. Это был Снейк. Он приземляется на одно колено, как заправский супергерой, но при этом чуть не падает вперёд, потому что коробка была слишком скользкой изнутри.       И следом, с ревом старого мотоцикла, залетает он — CJ’ей, с джетпаком за спиной, который пыхтит сизым дымом, будто у него запор. В руках у него «Узи», которое он держит так, будто это не оружие, а пульт от телевизора. Его лицо выражает смесь удивления и восторга, как у ребёнка, который впервые увидел салют, но при этом у ребёнка не было джетпака, который едва не снёс люстру.       Пулемётчик в броне, которая выглядит как собранная в гараже, резко поворачивает свой тяжёлый корпус в сторону внезапно образовавшихся противников. Его пулемёт перекашивается с таким скрипом, будто у него внутри застряла кость. Весь его корпус, похожий на холодильник с ногами, разворачивается, и в этот момент Курган — который уже почти добежал с тарелкой салата — понимает, что это его звёздный час. Он, как заправский ковбой на родео, запрыгивает на пулемётчика, оседлав его, словно бешеного быка, при этом одна нога застревает в ремне пулемёта, но Кургану всё равно.       — МХАХАХМ! — прокричал Курган, и его противогазная маска заходила ходуном, будто он одновременно смеялся и пытался отрыгнуть майонез. Он ловко опрокидывает салат на шлем пулемётчика — прямо на визор. Кусочки колбасы, горошек и ананас размазываются по стеклу, а майонез стекает по броне, как слёзы по лицу проигравшего. Пулемётчик вслепую шарит руками, пытаясь стряхнуть этот гастрономический позор, но Курган уже соскальзывает вниз, оставляя на шлеме жирный след и кусок ананаса, прилипший прямо к визору. В этот момент, когда пулемётчик полностью ослеплён, в зал снова вбегает Бласковиц, зарядив своё крупнокалиберное ружьё, которое похоже на трубу от пылесоса, только пострашнее. Он орёт, сотрясая воздух:       — Мочим его! — и делает выстрел, от которого у него самого отлетает шапка, а пуля с глухим металлическим звоном врезается в нагрудник «Незнакомца», оставляя там вмятину, похожую на автограф.       Курган соскочил с поверженного «быка», откатился в сторону и, глядя сквозь заляпанные соусами окуляры противогаза, увидел, как шквал огня накрыл противника. Все, кто мог стрелять, делали это с остервенением. Ривит со Стерлингом, прижавшись к колоннам, поливали из автоматов с такой скоростью, что у них уже начали потеть пальцы. Вульфганг, всё ещё стоя на перилах, улыбаясь своей безумной улыбкой, косил из лёгкого пулемёта, и каждый его выстрел сопровождался диким смехом, который перекрывал даже грохот. CJ’ей, зависнув в воздухе на джетпаке, поливал из «Узи» сверху, как птичка, которая решила отомстить за своё гнездо. А Фергюс сидел в стороне, прислонившись к обломкам барной стойки, и, замерев на мгновение, с невозмутимым видом жевал колбасу. Стоп! Почему Фергюс ест колбасу       Фергюс прожевал, вытер губы тыльной стороной ладони и с набитым ртом выдал:       — Потому что вкусная. — он откусил ещё кусок и добавил с набитым ртом, разбрызгивая крошки: — Тут ещё и хлеб был, но он уже кончился. Фергюс, вернитесь в бой, пожалуйста, у нас тут важная сцена.       Фергюс закатил глаза, сунул колбасу в карман, где она торчала как третья рука, и, наконец, схватился за пистолет, который лежал рядом на полу — видимо, кто-то его обронил в суматохе.       — Блять, ладно. — выдохнул он и начал стрелять в сторону пулеметчика, но делал это без всякой надежды на успех, просто чтобы отвязаться. Его пули глухо звенели о броню, не оставляя даже царапин. Давал ли он какой-либо урон? Он сам этого не знал и, честно говоря, не хотел знать.       А Снейк, который приземлился и уже успел оценить обстановку, вдруг заметил, как одна из пуль Ривита случайно отлетела от брони и срикошетила, сбив небольшой лист брони с ноги пулемётчика. Оголилась ткань брючины — похоже, обычные армейские штаны, которые, видимо, не рассчитывали на попадание транквилизатора.       Снейк прищурился, его пистолет с транквилизаторами дрогнул в руке. Он приблизил его к лицу, как снайпер, и, выбрав момент, когда пулемётчик пытался протереть визор, нажал на спуск. Дротик с транквилизатором, на конце которого болтался рыжий хвостик, как у белки, мягко вылетел из ствола и, описав дугу, вонзился прямо в открывшуюся ткань штанины, чуть выше колена.       Пулемётчик на мгновение замер, почувствовал укол, но пока не придал этому значения, думая, что это осколок. Но внезапно, слабость и нога соскользнула упав на колено.       В тот момент, когда пулемётчик уже начал приходить в себя после салатно-майонезной атаки и яростно тёр забрало своей здоровенной лапищей, пытаясь отскрести кусок ананаса, который прилип прямо к визору, в зал снова ворвался Незнакомец со своим собственным пулемётом, который он тащил на перевес, будто это не оружие, а любимый чемодан с вещами. Он вбежал следом за Бласковицем, который уже успел перезарядить своё ружьё и теперь снова прятался за колонной.       Незнакомец оценил обстановку за долю секунды: его напарники уже превратили пулемётчика в подобие металлического ёжика, но броня держалась, как девственница на выпускном. Тогда он рявкнул своим басом, от которого у ближайших гостей задрожали коленки, а у одной дамы даже слетела туфелька:       — Кончаем его! — и его голос прозвучал так грозно, что даже люстра на всякий случай качнулась.       Стёрлинг, который до этого момента пытался прицелиться в щель между пластинами брони, понял, что обычные пули тут как мёртвому припарка. Он сунул руку в карман, нашарил там гранату.       Он ловко, как профессиональный бейсболист, который всю жизнь тренировался на помидорах, швырнул гранату Незнакомцу, и она, описав идеальную дугу.       — Эй, дружище, держи гранату. Поработай ручками. — подмигнул Стёрлинг и снова нырнул за колонну, потому что пулемётчик, наконец, отодрал ананас от визора и начал косить по всей площади.       Незнакомец поймал гранату с лёгкостью циркача. Он кивнул, даже не оборачиваясь, и его шлем блеснул в свете трассеров. Он сделал резкий рывок вперёд и его тело двинулось с грацией танцора, который выпил лишнего, но всё ещё держит ритм.       Он начал оббегать столы, на которых ещё недавно стояли закуски, но теперь они были перевёрнуты, и по ним текли ручьи из майонеза, кетчупа и чьего-то красного вина. Незнакомец перепрыгивал через препятствия, опрокинутый стул, стол, тела. В какой-то момент его нога поскользнулась на разлитом соусе, но он удержал равновесие, взмахнув руками, как пингвин, который решил заняться фигурным катанием.       Достигнув барной стойки, он проскользнул по скатерти, которая съехала набок, и использовал её как импровизированный ледянку. Скатерть жалобно зашуршала под его весом, но Незнакомцу было плевать — он летел к цели со скоростью, которая не снилась даже олимпийским чемпионам по скелетону.       В момент, когда он оказался прямо перед пулемётчиком, тот только начал поворачивать свой тяжёлый ствол. Незнакомец с хорошим размахом своей твёрдой руки зарядил прямо в забрало шлема. Удар был такой силы, что от него эхо разнеслось по всему залу, а у самого Незнакомца на мгновение заныл локоть — но он не подал виду, только зубы сжал так, что хрустнуло.       Забрало треснуло, разошлось мелкими паутинками, как лобовое стекло после встречи с лосем, и обнажилась узкая щель, в которой мелькнул перепуганный глаз пулемётчика, сверкающий злобой и недоумением. Незнакомец не стал ждать, пока тот придёт в себя, и с резким движением, достойным мастера карате, отбил ногой тяжёлый пулемёт из ослабевших рук врага. Пулемёт с грохотом упал на паркет, проломив пару досок, и затих, как обиженный пёс.       Теперь, когда пулемётчик остался без главного калибра, Незнакомец выдернул чеку гранаты, которая до этого мирно лежала у него в кулаке. Чеку он сунул в зубы и, зажав гранату в ладони, с точностью часовщика прислонил её к щели в забрале, где мелькала кожа и нервно дёргающаяся бровь врага.       — Это тебе за ожидание, жопа ленивая — прошептал он, хотя никто его не слышал.       И следом, не дав врагу опомниться, он с силой ударил кулаком по гранате, вбивая её прямо в щель. Граната вошла в отверстие с глухим хлюпающим звуком, будто туда просунули перезрелый апельсин. Пулемётчик заорал, но его крик утонул в металлическом звоне.       Рывок назад — Незнакомец отпрыгнул, как кошка, которая только что скинула вазу с полки, и перекатился за соседний стол, прикрывая голову руками. В этот момент воздух вокруг него сгустился, а затем раздался последующий взрыв.       Взрыв был таким, что у всех присутствующих заложило уши, а у Маестро на кухне с полки упала банка с тушёнкой, которую он берег для особого случая. Огненный шар на мгновение осветил весь зал, и по комнате разлетелись осколки шлема, кусочки брони и, почему-то, один ботинок, который явно не принадлежал пулемётчику.       Когда дым начал рассеиваться, все увидели, что на месте огромного монстра осталась только чёрная проплешина на полу и дымящиеся остатки его брони. А Незнакомец уже поднимался из-за стола, отряхивая с плеч мелкий мусор, и с довольным лицом, которое было скрыто под его собственным шлемом, но все знали, что там улыбка до ушей.       — Есть! — гаркнул Фергюс, поправляя свой пистолет, который он так и не бросил. — Очередной раунд за мной, а ты, Бласко, должен мне ящик пива.       — Йоу, а ты случаем не из бойцовского клуба? — прокричал Ривит, глядя на гордого Фергюса.       — Нет, а что за клуб ещё? — ответил Фергюс.       — Тогда почему ты всё время, пока мы бились за золото, Тайно Дёргал?

***

      Джек и Эдвард переступили порог комнаты, и тьма поглотила их, словно густая вода. Лишь узкая полоса света из зала, оставшаяся за спиной, выхватывала из мрака очертания старинной мебели, затянутой пыльными чехлами, и высокие потолки, теряющиеся в невидимой вышине. Воздух здесь был спёртым, холодным, с привкусом старого дерева и металла. Шаги гулко отдавались от каменного пола, и каждый звук казался неестественно громким в этой давящей тишине.       Позади, в проёме двери, маячили массивные фигуры Вана и Билли. Они держали Розенберга, чьи руки были заломлены за спину — не грубо, но надёжно. Розенберг ступал нетвёрдо, словно его ноги налились свинцом, но осанка оставалась прямой, а взгляд — на удивление спокойным, будто он давно ждал этого визита и успел с ним смириться.       Джек остановился в центре комнаты, не оборачиваясь. Он смотрел вперёд, туда, где пока ещё ничего не было видно, и его голос, глухой и сдавленный, нарушил тишину:       — Знаешь, Розенберг, я восемь лет ждал этого момента.       Слова повисли в воздухе, как тяжёлый груз. Джек не повышал тона, но в каждом слоге чувствовалась усталость, накопленная годами бессонных ночей и несбывшихся надежд. Розенберг усмехнулся, но без прежней насмешки. Он слегка повернул голову, пытаясь разглядеть лицо Джека в полумраке, и ответил с лёгкой хрипотцой в голосе:       — Восемь лет? Джек, если бы мне платили за все те разы, пока ты на меня дрочил, я бы стал миллионером?       Джек медленно повернулся, и свет из коридора упал на его лицо, выхватив глубокие тени под глазами и тонкую складку горечи в уголках губ. Он не смотрел на Розенберга, а скорее сквозь него — куда-то в прошлое, где всё ещё жила та самая идея, которая когда-то заставила его пуститься в этот путь.       — Восемь лет, — повторил он, словно пробуя это число на вкус. — Вроде не юбилей, но и цифра не маленькая. За это время можно построить дом, вырастить сына, забыть старые обиды. А я, вместо этого, считал дни до встречи с тобой.       — Много же времени прошло у тебя, — заметил Розенберг, и в его интонации звучало скорее понимание, чем насмешка. — И ты решил всё-таки дойти до сюда. До меня. Ради чего? Золото? Слава? Или что-то другое, что ты не можешь назвать вслух?       Джек шагнул ближе, и его голос стал тише, но твёрже:       — Идея.       — Идея, говоришь, Джек. — Розенберг вздохнул и, несмотря на связанные руки, сделал полшага вперёд, чтобы оказаться почти напротив него. — Когда-то и я начинал с идеи. Ты знаешь, я хотел стать космонавтом? Мечтал увидеть Землю с орбиты, почувствовать невесомость, оторваться от всего этого праха. Но из-за проблем со здоровьем я изначально знал, что это будет почти невозможно. Я старался, пытался, искал обходные пути. Космонавтом я в итоге не стал. — Он замолчал на мгновение, и его взгляд стал отстранённы — Но я нашёл свой собственный путь. Не на орбиту, но довольно близко к тому, чтобы увидеть, как небо чернеет прямо перед тобой. В одиночестве, с миллиардами за спиной. Улыбаясь тем, кто осмелится догнать меня.       Он говорил с лёгкой грустью, но без тени гордыни — скорее с усталостью человека, который слишком долго нёс свой крест и теперь не ищет оправданий.       В этот миг, словно повинуясь невидимому сигналу, в комнате внезапно вспыхнул свет — яркий, ровный, заливающий всё пространство бело-золотистым сиянием. Джек прищурился, а затем его взгляд упал на противоположную стену, где из мрака проступили массивные контуры огромной двери — дверь сейфа, украшенная сложным орнаментом и стальными засовами. Она казалась монументальной, почти мистической, и её поверхность отражала свет, создавая иллюзию тепла.       Джек сделал ещё один шаг вперёд, остановившись в нескольких метрах от сейфа, и заговорил — медленно, с трудом подбирая слова, словно они выходили из самой глубины его души:       — Все эти годы я бежал вперёд. Я хотел обрести что-то важное, что-то недостижимое — цель, которая придала бы смысл каждому моему дню. Я гнался за ней, не замечая, как мимо проносятся лица, возможности, обычные человеческие радости. И кажется, в конце концов, я остался ни с чем.       Он перевёл дух и продолжил, глядя на Розенберга, который слушал его с неподвижным лицом:       — Потом я заметил, что день ото дня моё сердце ожесточается. Прежние мечты казались мне наивными, люди — лицемерными, а смысл происходящего — ускользающим. Жить становилось всё невыносимей. Я просыпался по ночам с одной мыслью: зачем я всё это начал? И однажды утром, когда солнце только показалось из-за горизонта, я с ужасом осознал то, что до сих пор не мог принять. — Он замолк на мгновение, и его голос дрогнул. — Мне стало ясно, сколь многое я утратил в ожидании этого самого момента. С самого начала. Я потерял себя, Розенберг. И теперь, стоя перед твоим сейфом, я понимаю, что мне не нужно его содержимое. Мне нужно только одно — понять, почему я сюда пришёл.       Тишина воцарилась в комнате — тягучая, почти осязаемая. Розенберг смотрел на Джека с выражением, в котором смешивались уважение и печаль. Он медленно опустил голову, затем поднял её снова и произнёс тихо, но отчётливо:       — Джек, ты уже получил свой ответ. Ты пришёл сюда не за золотом. Ты пришёл за тем, чтобы увидеть себя настоящего. И я вижу, что ты его нашёл. Всё остальное — лишь стены и замки.       Джек долго молчал, затем перевёл взгляд на сейф, потом снова на Розенберга, и в его глазах, наконец, зажглась искра спокойствия — первая за многие годы.       — Может быть, — сказал он, и в голосе его прозвучало облегчение. — Может быть.       Эдвард, который всё это время стоял в тени, неслышно шагнул вперёд и положил руку на плечо Джека. Он ничего не сказал, но это движение было красноречивее любых слов. Эдвард подошел к сейфу и встал напротив панели с вводом пароля.       Свет, заливающий комнату, отражался от полированной стали, и на мгновение Эдвард прищурился, разглядывая панель ввода — старомодный механический циферблат с цифрами, выгравированными на медной пластине. Пыль, осевшая на поверхности, была нетронута — похоже, к сейфу не прикасались долгие годы.       Эдвард медленно, почти невесомо, повернулся к Джеку. Его взгляд был красноречивее любых слов: он просто смотрел на друга с немым вопросом, и в этом взгляде читалась та же усталость и то же желание завершить это путешествие. Джек встретил его глаза, понял без объяснений и перевёл взгляд на Розенберга, который стоял неподвижно, сохраняя всё ту же прямую осанку, несмотря на связанные за спиной руки.       — Ты должен вернуться в самое начало, — произнёс Розенберг тихо, но отчётливо. Голос его звучал ровно, без тени насмешки — лишь констатация факта, которую он, казалось, повторял самому себе много раз.       Джек нахмурился, но в следующее мгновение его лицо дрогнуло — он понял. Самое начало. Дата, когда всё это началось. День, когда он впервые переступил порог этого особняка? Или, быть может, ещё раньше — когда он впервые задумался о смысле своего существования? Он медленно обошёл Эдварда, встал перед панелью, и его пальцы, чуть подрагивая, коснулись холодного металла.       Он закрыл глаза на секунду, словно перебирая в памяти даты, события, лица. Затем, с внезапной уверенностью, начал вводить цифры. Каждое нажатие отдавалось тихим металлическим щелчком, и в тишине комнаты эти звуки казались оглушительными. Сначала одна цифра, потом вторая, третья… Джек не останавливался, и его дыхание стало ровнее, словно он нащупал ту самую нить, что вела его через всю эту историю.

0

9

0

7

2

0

1

8

      Раздался громкий механический щелчок — пружины внутри сейфа пришли в движение, и массивная дверь, тяжело и медленно, с едва слышным шипением, начала открываться. Струя холодного воздуха с запахом старого металла и пыли ударила в лицо.       Взгляд Джека был устремлён на содержимое. Его глаза расширились, и на лице отразилась сложная гамма чувств: удивление, узнавание, боль и, наконец, тихое облегчение.

***

— С ПОБЕДОЙ! — гаркнули рейдеры хором, и их голоса, пьяные и хриплые, разлетелись по тесной квартирке, заставив дребезжать старый сервант с хрусталём, который Гиббс копил ещё с советских времён.

Бокалы, кружки, а кто-то даже поднял солонку — всё это со звоном столкнулось в центре комнаты, расплёскивая дешёвое пойло на ковёр, который Гиббс, бедолага, чистил каждую субботу.       Ривит, Стёрлинг, Курган и Вульфганг сидели в ряд перед старым кинескопным телевизором, который показывал какое-то реалити-шоу, но никто не смотрел — все уставились в одну точку, механически жуя пиццу, которую Маестро буквально вырывал из общей коробки, как волк из стаи, потому что его глаза — два безумных огонька — были прикованы к трём золотым слиткам, которые он выложил перед собой на журнальный столик. Он пересчитывал их взглядом каждые три секунды, словно боялся, что они исчезнут, и при этом умудрялся проглатывать кусок за куском, не разжёвывая, с чавканьем и причмокиванием, которое разносилось по всей комнате.       — Пять, пять, блядь, раз, два, три, опять три, да ёбаный в рот! — бормотал он себе под нос, пытаясь пересчитать слитки наощупь, но каждый раз сбивался, потому что пальцы были в жиру от пиццы.       Вся квартира Гиббса была завалена награбленным добром: на диване лежали пачки долларов, на тумбочке — ювелирка из особняка, в углу примостилась статуэтка в виде голого ангела, у которой отбита голова, но никто не помнил, когда это случилось. На кухне, где когда-то стоял чайник, теперь покоился ящик с серебряными ложками, а в ванной разворачивалась отдельная драма.       Билли и Ван, эти два здоровых балбеса, продолжали глумиться над бедным дедом Гиббсом, которого они загнали в угол душевой кабины. Гиббс, трясущийся старик в семейных трусах, прижимал к груди резиновую уточку, как последнюю надежду, а Билли, нависая над ним, орал:       — I AM THE BOSS OF THIS GYM!       Гиббс всхлипывал и бормотал что-то про «внуков» и «чужое добро», но Ван, сидя на краю ванны, только ржал, похлопывая его по плечу своей огромной ладонью:       — FUCK YOU LEATHER MAN!       CJ’ей стоял у стены, с баллончиком в руке, и с фанатичной одержимостью рисовал что-то, похожее на абстрактного единорога, который писает радугой. Каждое его движение было механическим, повторяющимся: он водил баллончиком вверх-вниз, словно зацикленный робот, и при этом монотонно бубнил.       Снейк, этот мастер неожиданных появлений, нашёл себе новое пристанище — огромную картонную коробку из-под холодильника, которую он перетащил в угол. Он сидел в ней с ногами, обложившись своей долей золота, которое мяло и проседало под его весом, издавая противный скрежет. Снейк улыбался как ребёнок, которого заперли в комнате с игрушками, и время от времени выглядывал наружу, чтобы проверить, не тронул ли кто его сокровища.       А в туалете, куда доносились приглушённые звуки телевизора и смех, Фергюс устроил себе личный праздник. Он обставился золотыми монетами, как король из дешёвой сказки, и с блаженным выражением лица, закрыв глаза, сжимал в руке край унитаза, предаваясь воспоминаниям о том самом дне в особняке, когда он мельком увидел чулки и кобуры на бедрах девушек. Он тихо напевал что-то, и его лицо светилось абсолютным счастьем, в котором не было ни капли стыда.       За дверью туалета стоял пьяный Бласковиц, прижимаясь лбом к старой филёнчатой двери и ритмично долбя в неё кулаком. Его дыхание было тяжёлым, а мысли — односложными: «Фергюс, мать твою, я сейчас обоссусь прямо на этот ковёр, который Гиббс, говорят, привёз из Турции ещё в девяностом. Не заставляй меня марать историю, Фергюс!» В ответ из-за двери доносилось лишь мерное посапывание и приглушённый звон золотых монет, которые Фергюс нервно перебирал в такт своим эротическим фантазиям. Бласковиц закатил глаза и снова врезал по двери, но безрезультатно.       По комнате, еле переставляя ноги, ходила Лена. Она была единственной трезвой душой в этом бедламе, и каждый шаг давался ей с трудом — не от усталости, а от тяжести золотого слитка, который она сжимала обеими руками, прижимая к груди. Слиток был почти с её предплечье, и ладони её уже взмокли от пота, а пальцы начали неметь, но она не могла его выпустить — он был символом всего пережитого, знаком того, что её доверие к этой банде было не напрасным. Она не могла унести всё сразу, но по старой привычке доверяла этим чудакам, которые, несмотря на весь свой бардак, не бросили её в особняке. А теперь вот ходила с золотом по комнате, ища взглядом Эдварда с Джеком.       Она заглянула под диван, где лежала пустая бутылка, в ванную, где чуть не наступила на Гиббса, который уже перестал сопротивляться и просто сидел в углу, обнимая уточку и тихо бормоча перед Ваном и Билли. Лена выдохнула, поправила челку и вышла в подъезд.       В подъезде было прохладно, пахло сыростью и старой штукатуркой. И там, опёршись плечом о стену, стоял Незнакомец. Тот самый, который последним залетел в их банду, с пулемётом наперевес, но сейчас он выглядел иначе — без брони, в простой кожаной куртке, с сигаретой в зубах и с глубоким шрамом, пересекавшим левую щёку от скулы до подбородка. За его спиной, по сумкам, были аккуратно уложены стопки золотых слитков, и в его глазах, усталых и спокойных, читалось то самое чувство, которое Лена не могла подобрать словами, но которое ощущала всем телом: чувство, что всё закончилось. Чувство победы.       Она остановилась перед ним, перевела дыхание и спросила, стараясь, чтобы голос не дрожал:       — Простите, Сэр, а где Джек и Эдвард?       Незнакомец медленно выдохнул дым, посмотрел на неё с лёгкой, почти неуловимой улыбкой, и его голос, низкий и хриплый, прозвучал с тёплой ноткой:       — О, Лена? А ты чего не празднуешь? Там же пицца, виски, даже Фергюс, кажется, нашёл себе занятие поинтереснее, чем наша компания.       Лена улыбнулась устало:       — Да я хотела попрощаться с ними, буду уже собираться.       Незнакомец кивнул, затянулся ещё раз и, стряхнув пепел на пол, произнёс, глядя куда-то в сторону выхода:       — Спасибо тебе. Я изначально думал, что мы просто разбежимся после дела, каждый в свою сторону. Но оказались все в одном месте, навевает чувство уюта, хоть и странного. Ах, Джек и Эдвард… Они наверное на улице, вот только вышли. Видел их, когда забирал свою долю из машины.       Лена кивнула, поправила очки, и они вместе, не сговариваясь, шагнули на лестничную площадку, а затем — на улицу.       Холодный воздух ударил в лицо, и Лена зажмурилась на мгновение, а когда открыла глаза, увидела, что с неба пошёл снег. Крупные, медленные хлопья кружились в свете единственного рабочего уличного фонаря, который стоял в центре пустынной дороги. Вокруг было тихо, только снег мягко ложился на асфальт, на крыши припаркованных машин и на плечи самой Лены. Она осмотрелась: ни души. Никто не бежал, не кричал, не смеялся. Только тишина.       Она шагнула к центру дороги, туда, где желтоватый свет фонаря создавал ореол в снежном мареве, и внезапно увидела два силуэта. Они шли по заснеженной улице, медленно, не торопясь, удаляясь в темноту ночи. Один — в длинном пальто, другой — в куртке с поднятым воротником. Они не оглядывались, шли ровно, и казалось, что они не просто уходят, а растворяются в этом снегопаде, оставляя за собой лишь слабые следы.       Лена сделала шаг вперёд, намереваясь догнать их, окликнуть, сказать то самое «спасибо» или хотя бы «прощай», но в этот момент Незнакомец медленно, почти невесомо взял её за предплечье. Его рука была тёплой, и он не сжал, а лишь мягко удержал, останавливая.       Она повернулась к нему, и в его взгляде она прочитала не холод, а понимание.       — Оставь их, Лена. — сказал он тихо, почти шёпотом, но его голос отчётливо прозвучал в снежной тишине. — Они это сделали не ради наживы. Джек пришёл не за золотом, а за ответом. Он нашёл его, и ему больше не нужно оглядываться. Позволь им уйти так, как они хотят — без слов, без прощаний. Иногда это самый правильный финал.       Лена постояла ещё мгновение, глядя на удаляющиеся силуэты, которые уже почти слились со снежной пеленой. Затем она перевела взгляд на свою руку, сжимающую золотой слиток, и медленно, глубоко вздохнула.       — Значит, всё было не зря, — прошептала она скорее себе, чем Незнакомцу.       — Не зря, — ответил он, и отпустил её руку. — А теперь идём. Там, за дверью, Бласковиц, кажется, наконец-то выбил дверь в туалет и теперь будет орать, что Фергюс сожрал его долю. Мы не можем пропустить это представление.       Лена усмехнулась, и они оба, не оглядываясь, пошли назад, в тёплую, шумную квартиру Гиббса, оставляя за спиной тихий снег, уходящие силуэты и чувство, что всё, что должно было случиться, случилось именно так, как нужно.       Снег всё падал, укрывая следы Джека и Эдварда, и в этом белом безмолвии была та самая тихая, печальная и светлая красота завершённого пути.

ПОСВЕЩАЕТСЯ БЕТЕ, КОТОРАЯ УЖЕ НИКОГДА НЕ ПРОЧТЕТ ДАННУЮ РАБОТУ.

КОНЕЦ.