Ради тебя.

Рана не заживает. При встречах Артур улыбается беззаботно, привычно смеется и бросается любимыми остротами. Все как прежде, пожалуй, если не брать в счет бинты, с которыми он никак не может попрощаться. Столетняя война серьезно потрепала Артура – сейчас он не мог справиться с междоусобицами и нахлынувшей анархией, да и рана все так же отвратительно сочилась кровью, едва успевая немного взяться. Он помнил, что это был меч Жанны. Возможно, было все же что-то в этой девчонке мистическое. Может и не от Бога вовсе, но было. Не могла она так свести с ума Францию, и не мог он из-за одной девчонки так убиваться. Хотя, это легко частично объяснить безумием, охватывающим страну во время войны. . . Но Артур не понимал. Теперь все было позади, обоих отпустило, оба истратили почти все силы. Разве, Франциск все же выиграл. Но Артур с удивлением отмечал про себя, что ему категорически все равно, что он ни за что не хочет просто вспоминать то, что было. Хотелось пить, рана под бинтами жутко саднила. В полудреме Артур повернулся на бок, докасаясь пальцами бинта. Опять мокрый. Он окончательно проснулся, отняв перепачканные кровью пальцы от бинта. Отвратительно. Еще только рассветало, Артур встал с кровати и прошел в ванную, сменить бинты. К боли от раны он уже привык, промучившись первые дни – на исходе приличного срока он уже просто устало проверял ее каждое утро, убеждаясь, что за ночь та опять открылась. Франциск тогда сильно крутанул мечом, но это было слишком – даже в таком состоянии Англия считал себя достаточно сильным, чтобы быстро вылечиться. Хотя бы быстрее, чем это получалось пока, а если говорить совсем верно – не получалось. Он равнодушно направил на рану струю воды, затем сам шагнул под воду, закрыв глаза. Сегодня Франция согласился прийти к нему. Впервые после того дня. Пожалуй, теперь еще и он попробует притворяться, что ничего не изменилось. А поменялось абсолютно все – Франция отметил это, когда подошел к дому Киркланда. Новая дверь, разумеется, насколько он помнил, старую он сильно повредил. Новая плитка по направлению ко входу в дом – а может, и не было войны? Франциск сжимает в руке букет роз. Он сам не знал, с чего решил сделать такой подарок этому пирату, после всего, что было между ними. Разве что, одна причина была – слова, что он слышал от Англии, когда вонзил в него меч. Интересно, мог ли англичанин лгать, стараясь спасти свою жизнь? Бонфуа постучал три раза, руки с букетом завел за спину. Скоро раздались торопливые шаги, Артур распахнул перед ним дверь – в штанах, плечо перетянуто бинтами и на белом расплывается красное пятно. Это даже немного красиво. -Ой, прости, я не ждал тебя так рано, — Англия отошел в сторону, пропуская Бонфуа в дом, — Проходи. -Благодарю. Пройдя через дверной проем, Франциск театральным жестом протянул букет Англии – стоят рядом, нос к носу, между ними – розы. Один улыбается снисходительно, другой растерянно смотрит то на цветы, то на юношу напротив. Затем, ничего не говоря, Англия кивнул, взяв букет, убежал в зал, искать вазу. Бонфуа медленно идет следом за ним, тот уже успевает поставить букет посреди столика в гостиной, уже улыбается, стоя возле стены. Потянувшись, Артур беззаботно проговорил: -Может, хочешь чего-нибудь выпить? -Откажусь. -Откажешься от выпивки? -Что именно в слове «откажусь» ты не понял с первого раза? Франциск по-хозяйски уселся на широкий диван рядом с вышеупомянутым столиком. Англия не ответил, посему после минуты неловкого молчания Бонфуа заговорил, не выдержав преотвратительного напряжения и ожидания: -Оправился? -Мне соврать, или начать жаловаться? – пожал плечами Киркланд, грустно улыбнувшись, — Да ты можешь предположить, что сейчас творится… Бонфуа закрыл глаза, снова повисло напряженное молчание. Артур подошел чуть ближе, уже раскрыв рот, намереваясь что-то спросить – Франция осторожно потянул того за рукав на, не ожидавший такого Киркланд, тихо ойкнув, уселся на колени француза. Он уже собирался возмущенно вскрикнуть, отстранившись, но Бонфуа крепко прижал англичанина к себе, не задевая перевязанное плечо. -Постарайся соврать, — рука Бонфуа опустилась на бедро юноши, но лишь что бы повернуть его боком, почти лицом к нему. -Если я тебя позвал, это не значит…! -Не значит что? – искренний, удивленный взгляд со стороны француза, — Мне уже совсем не больно. Прости за это. Англия хотел что-то добавить, но Франциск просто привлек его к себе теснее, склонив голову, докоснулся бинта губами в месте, где уже темным пятном просачивалась кровь. Было в этом жесте что-то невероятно интимное – любые развратные и бесстыдные прикосновения не тронули бы Киркланда как какая-то безумная искренность в совокупности с нежностью, которые Бонфуа вложил в совсем легкое касание. Он не мог не отметить, как протестующее дернулся Артур, словно француз намеревался разворотить пальцами старую рану еще сильнее – в глазах англичанина читался искренний испуг и непонимание. -Все еще больно? – Франциск нарочито медленно, эдак наигранно-преданно смотрит на Англию своими выразительными голубыми глазами. -Уже не так. Все в порядке, честно, — нервный смешок, Артур, устроив руки на плечах Франции, мягко пытается отодвинуться. -Совсем не похоже. Протест Артура чисто формальный, смысла не имеющий. Он уже безвольно опустил руки в объятиях Франциска. Возможно, среди всего ужаса, творящегося в стране с момента поражения в войне, это было чем-то столь настоящим и нужным – дать себе время закрыть глаза в сильных объятиях. Или просто кажется сильным? Он ведь тоже пострадал. -Ты говорил, что любишь меня. Вот от этих спокойных слов его передернуло, глаза широко распахнулись. Бонфуа не спрашивал, просто уверенно утверждал. Англия с силой уперся ладонями в грудь француза, но тот не позволил тому двинуться даже немного. -Жизнь людей совсем коротка. Я не понимаю того, что ты сделал, до сих пор. Люди сменяют друг друга, а мы останемся. Мы станем немного другими, но мы останемся. -Ты думаешь, я этого не осознаю? – Артур отрицательно мотнул головой, — Идиот! Она бы ушла, как и все другие люди. Но когда ты с ней. . . И не просто с ней – твоя ненаглядная ненавидела меня! -Как и я в то время. Как и ты меня, разве нет? -Я не ненавидел тебя! -Не неси чушь. Сколько мы потеряли людей, пытаясь достать друг до друга? Мы ненавидели друг друга в равной степени. -И ты полюбил ее, — пожал плечами Англия, — Допустим. -И я победил благодаря ней. Я же говорил, люди сменяют друг друга. Все уже зажило. -Если бы. Франция усмехается, ловкие пальцы находят связанные края бинта – под протестующий всхлип Англии тот скоро падает на пол рядом с диваном бело-красным пятном. Француз словно любуется на увечье, нанесенное им же, мягко обводя пальцем вокруг. -Я соврал тебе, Артур. -Ты про что? – Англия не смотрит в глаза Бонфуа, растерянный и уже окончательно ничего не понимающий. -Я говорил, что не прощу тебя. Но на тебя у меня зла больше нет. Мы получили все, что заслужили, оба. Англия испугано вскрикивает, даже не от боли – Бонфуа обвел рану языком, пробуя на вкус едва запекшуюся кровь Артура, затем просто, позволив себе выпрямится, уткнулся носом в его шею, тепло дыша. Артур шумно выдохнул, невольно улыбнувшись – пальцы англичанина путались в длинных волосах Франциска. Действительно, все уже закончилось. Они оба спокойны, пусть измучены. Все будет как прежде. Похоже на то, по крайней мере – кроме одной детали. -А ты не лгал? -Нет, — Артур кротко выдохнул. Бонфуа заставил того отодвинуться совсем немного, но лишь что бы дать тому возможность склонить голову и сразу прильнуть губами к призывно приоткрытым губам англичанина. Артур уже скоро обнаружил, что лежит на диване, а Франциск? все не прерывая поцелуя, склонился над ним, мягко и совсем ненавязчиво водя ладонями по торсу юноши. Тот отметил, едва Англии перестало хватать воздуха от уже слишком настойчивого рта Бонфуа, тот сразу же отстранился, но лишь что бы чередой легких касаний чуть влажных губ пройтись по шее, вокруг раны. Тихое «прости», действия столь осторожны и медленны, что Артур был готов взвыть, требуя от Франца чего-то большего – тот лишь самозабвенно и ласково льнул к тому, стараясь своей нежностью компенсировать все то, что они сделали друг с другом во время войны. Вечерело – за окном уже спускались тени, света не было ни в одной комнате. На столике рядом с вазой стояла пустая бутылка и два стакана, на диване – пояс и накидка Франции. Совсем тихо, даже в комнате, где сейчас находились двое – один улыбался счастливо, другой позволял себе лишь судорожно всхлипывать, подавляя голос и сжимая пальцами белые простыни. Единственный вскрик утопает в страстном поцелуе, снова тихим шепотом слова извинения – хотя боли уже не было. По крайней мере сейчас, может когда француз высвободит его из пылких объятий, она снова вернется. Но от его действий боли быть не могло ни на долю, совсем. И Англия скоро позволяет себе просто забыться, когда тишину прерывают сдавленные стоны и кроткие вскрики. Еще только вечерело. Простыни совсем измяты. Бонфуа мягко поправил подушки, укладывая Артура. Спокойный и нежный, дышит чуть хрипло, едва распухшие от поцелуев губы приоткрыты. Нет, он больше не будет целовать его сегодня – юноша спал крепко, Франциск не хотел его тревожить. Встал, подойдя к окну. На выдохе, закрыв глаза и прислоняясь лбом к холодному стеклу, прошептать в темноту. «Прости. Я не мог больше держать тебя, ты понимаешь?» Может быть, она улыбнулась из отражения. Вместе со всем прошлым, которое надо было отпустить – рано или поздно. Это привычно для любой страны. Это было необходимо, уже не только ради него – ради будущего. Его и Англии, пожалуй. Артур проснулся в объятиях француза. Боясь повернуться, запоздало вспомнив, что вчера он наверняка серьезно разбередил рану. Пальцами потянулся – бинтов нет, кровь засохшая и боль ушла окончательно. Франциск все еще крепко спал, и Киркланд не стал его тревожить, не собираясь вставать, просто закрыл глаза, нежась в объятиях. Все заживает.