Субпродукт

      Между комнатами в нашей квартире была дверь с глазком. - Всегда вот задумывался, - говорю я, поднося телефон к уху и имитируя разговор, хотя никого на том конце трубки конечно нет, получилось бы совсем несуразно, – насколько имеет смысл разговор с эгоистом, лишенным тяги к садомазохизму или хотя бы той же тирании, - я осмотрел свои ногти, - это все можно принять за способы поиска истины как бля буду, если только не лезть со своей грязью на других в такой открытой конфронтации, тогда… - я засмеялся в трубку, будто там кто-то смеялся мне в ответ, и, так и не доведя до логичного вывода, завершил лаконично, - Да, да… Я со своими театральными замашками вроде как и не скрываю очевидного на себя влияния практически любой вливаемой информации, так что обвинять меня в подхалимстве ни одной суке нет никакого резона. Мать скосила глаза, отрываясь от телевизора (как ни как, ругаюсь я при ней действительно довольно редко), ну а хен – что? усмехнулся, только сильнее сжав руку на моем бедре. Мне захотелось кинуться на нее с ножом, что случалось не так уж и редко. Не действие, чувство, я имею в виду, да и что в нем удивительного. Жутко самодовольная шмара. Ее лицо исказилось каким-то отдаленным подобием непонимания, делающего ее похожей на улитку без панциря, или просто экранные блики вмазались в ее жидкообразную кожу, не особо было понятно в темноте. Так или иначе, что-то изменилось в этой ее манере приклонённости, щуря подслеповатые глаза ближе к экрану, напряжение прошило ее прямо по шейным позвонкам. Да я и не претендую на то, чтобы до нее доходило, на самом-то деле.       Легче конечно не стало. Я выдохнул в онемелую трубку, елозя большим пальцем по своим шершавым коленям, а указательный брата уже вовсю оглаживал кожу в дырке на штанах. Стало жутко не по себе, меня, забавно, окатил страх того, что мать и в правду могла услышать мой незамысловатый монолог. У меня возникло стойкое навязчивое ощущение, что даже ее проекционный вечерний симбиоз с телевизором, оставлял меня, как раздражителя, в этом ее поле восприятия. Коленки от этого почему-то подкашивались, будто с них срезали кожу. Мразотно я себя чувствовал, в общем. Сука, понимать бы самому, насколько мразотно. Не знаю, в конкретном языке недостаточно слов, или в общем я просто пытался развлечь отвлечь себя, пытаясь найти описание, содержащее в себе мое текущее состояние. Черт, да такое правда не закупоришь в языковую банку, не знаю даже. Представь, как тебе срезали ломтями кожу с тех же коленок, и ты вроде уже успел примириться, как ее начинают срезать со лба.       Вот такой я нераскрытый персонаж для них. Вроде и пытаюсь прятаться, но меня вечно разводят как ребенка, разводя мне ноги. Брат елозил под тканью моих штанов уже целой ладонью, а меня от этого чуть ли не подбрасывало. В штанишках то у меня уже все намокло, казалось, поведи чуть-чуть бедрами и захлюпает. Хен усмехнулся, уловив видимо мускусный запах. Наверное, на фоне матери он никогда не казался мне таким ублюдком, насколько был на самом деле, или я просто привык применять любые его недостатки в ее ответственность, не знаю. - Чонгуки, сожми мою руку коленками.       Брат с матерью в нашей двухкомнатной каморке всегда жили в одной комнате, хоть он и пытался согнать телку спать на кухню – не все ли ей равно где подыхать? Ссорились они из-за этого постоянно, а после своих разборок приходили ко мне в комнату и начинали кричать до тех пор, пока от чувства вины я не начинал рыдать. Я, забавно, идиот, еще тогда считал, будто это от того, что брат знает, что я подглядываю за ними через глазок между нашими комнатами, и выл, пристыженный от унижения. Раньше моё прозвище ещё не звучало как злая усмешка. Сладкий мальчик. Хен приходил ко мне, когда я был ещё совсем пиздюком. Тогда это не казалось мне противным, да и не могло – другого я попросту не знал. С годами отвращение к ним обоим становилось симбиотическим – в причины я особо не углублялся. Хотя глупо отрицать, что я попросту боялся брата, боялся всего, что осталось от семьи. Я для них, так или иначе, до сих пор был просто куклой для битья – сладкий мальчик. Моё собственное имя превратилось в оскорбление.       Между комнатами в нашей квартире была дверь с глазком. Из прихожей-коридора можно было, завернув, попасть в комнату с телевизором, разделяемую братом с матерью, а дверь в их комнате вела в мою. Пошарканная деревянная дверь, отдающая темно красным, с неработающим железным замком. И глазок прямо посреди нее, выпуклая чертова линза. Будто недостаточно мне было вменяемой в мозги вливаемой вины, я был вынужден чувствовать себя вуайеристом в собственном доме. Во мне нет уверенности, установили ли дверь таким образом специально, в случайности то вроде и некого, но всегда найдется кого обвинить. Грязные стены растили меня как в утробе. Без чувства защищенности или банальной крыши над головой, а будто застрял посреди кишок.       Из-за своего детства я питаю стойкое отвращение к слежке, мания преследования для меня отвратительней гонореи. Как-то раз я сказал своей тогдашней девочке не спрашивать меня, дошел ли я до дома, потому что меня с этого буквально блевать тянуло. Для обычных людей такие просьбы такая же дверь с глазком посреди квартиры – непонятно откуда она там взялась и нахуй вообще нужна. Обычно, когда мать уходила работать, а хену не нужно было на учебу, он запирал меня со своей стороны в комнате и говорил подглядывать в дверной глазок, чтобы ему было легче дрочить. Он всегда слышал, выполняю ли я его приказы на самом деле потому, что когда я действительно смотрел, я всегда рыдал в голос. Если я пытался его обмануть, просто стоя рядом с дверью с закрытыми глазами, конечно, я был вонью, отродьем, а не сладким мальчиком. Он не преминул мне это показать. В моих мозгах образовалась вязкая, лишенная смысла привязанность к нему, после того как мать с совершеннолетием хена посадила себя наконец на достаточное количество таблеток - у таких, как она, передозировка рано или поздно становится единственным выходом. Без нее здесь становилось все менее страшно, и мне перестали нравиться тесаки в ящиках кухонного стола, лишившиеся потенциального применения. А в отличие от меня, хен, видимо, взрослел. Он обзавелся телкой, работой и кучей проблем, типичный набор с билетом в один конец. По попке меня больше никто не гладил, но я слышал, что ему нравилось, когда я рыдаю по ночам. Если я всхлипывал с завываниями, хен, кажется, даже иногда стонал. А потом брат погиб. Не то, чтобы это стало большой неожиданностью, на краю города работа на стройке без страховки явно не была гарантом моего иждивенческого долго и счастливо. Последние заработанные деньги ушли на обеспечение довольно паршивых похорон, оплачивать которые компания работодатель отказалась. В его гробу я видел свой трехнедельный обед завтрак и ужин, и поэтому рот мой наполнялся слюной.       Финансовое положение было хуевое, полностью на мели, а мои долги разрастались раковой опухолью, хотя не каждый раз мне удавалось пожрать хотя бы раз в день. В такие моменты я воображал, что глазок в двери между нашими комнатами – глаз моего брата. Мне снова так хотелось быть сладким каждый раз, когда я возвращался домой. Иногда я снова плакал у себя под дверью, сначала от странного возбуждения, а потом начинал рыдать по настоящему, понимая, насколько это бесполезно. Мои способности зарабатывать бабки ограничивались карманничеством и впариванием низкосортной наркоты, что в удачные периоды едва покрывало счета. С идей о сдаче второй комнаты я смирился ожидаемо легко, как с любым неизбежным. Мои приспособленческие навыки до сих пор ограничивались «подай-принеси», и долго так явно было не протянуть. В самом удачном случае я бы смог сесть новому соседу на шею, если повезет с каким-нибудь извращенцем, но это все походило на миражи. Я был так истощен, что мог увидеть в своем будущем все, что угодно. Так или иначе, с появлением сожителя, возможно, глазок на двери перестал бы смотреть на меня белком собственного брата. Первый арендатор появился у меня на пороге спустя неделю после того, как я подал объявление.       У нее тени были дешевые, такие всегда видно по забившимся в нижнюю складку века осыпавшимся частичкам, и взгляд у нее от этого тоже был такой плавающий и отягощенный, что мне почти ее стало жалко. Куски теней скатывались ей на щеки, пока она вращала головой, осматривая узкую квартиру, а мне неимоверно хотелось плакать от этого зрелища. Напускная скромность не скрывала ее назойливости, мне бы выпнуть ее ещё с порога, но уж больно хотелось стереть паршивую косметику с ее лица. Она смотрелась в этой квартире как в загоне, будто вообще не помещалась здесь. Отталкивающее ощущение, меня пропороло это прямо по кадыку, никого кроме меня и хена здесь никогда не должно было быть. Но вот она. Стояла, только портя мне настроение, а дурацкая вежливость не позволяла выпереть ее, да и смотрелось бы это просто глупо. Когда она заползла в мою комнату, мне захотелось расхуярить ей лицо подошвой ботинка так, чтобы переносица слепилась со стенкой черепа. Взгляд у нее был недовольный, будто из-за угла от того, что она отчаянно пыталась это скрыть. Её руки на косяке нашей двери смотрелись оторванными, она выглядела калекой в этом доме. Буквально чувствуя свою чужеродность, она неуверенно протянула мне: - Дверь бы поменять… - кишки сжались у меня под горлом. - Съебалась нахуй из моего дома. – вместо ожидаемого рычания, я звучал каким-то диким ребенком. Желание играть с ней в кукольный домик у меня совсем отпало. Естественно, комнату она снимать не стала. Я выпнул еще парочку человек, на удивление вообще приходивших. Выглядели они, как типичные хуесосы, так что очевидно, что оказавшись внутри квартиры, они выглядели так, будто подавились. На удивление приходившие были действительно готовы снимать продрогшую комнату, а мне даже доставляло удовольствие прогонять их, хотя это и являлось неизбежной необходимостью. Они мне правда очень не нравились.       Я окончательно оказался на дне, а вокруг не было никого. Боль от голода из костей отдавала в глаза, и мое зрение становилось костяным, отчего глядеть было больно. Ближе к вечеру последнего дня я начал думать о том, чтобы жрать обои. Они все равно местами обвисали лохмотьями. Странно, что арендаторы, которых я гнал, ничего мне про это не говорили. Кончики пальцев, обломки прошитых белыми пятнами истощенных ногтей ощущались на удивление мясистыми на языке. У доверчивых людей всегда много вредных привычек. Я вот чувствовал умиротворение, толкая ширево только тем, кто похрустывал костяшками или заламывал руки, в привычке есть стабильность, а значит есть надежность в зависимости. Но я-то грыз кровяные пальцы автоматически, любое действие грозилось превратиться в рефлекторную борьбу за выживание. Седьмой день после подачи объявления. Мой рот наполнился кровью. Царапающийся дверной звонок заколотился в тишине. Часы показывали полвторого ночи. Пятно собственного отражения в окне расползалось глазами по всему лицу, будто пузырящиеся нарывы перекатывались, сдирая слои эпидермиса. Кожа на спине у меня сдвинулась, будто протащили вверх несколько позвонков. Открыть или не открывать. Насколько сильно я был лишен этого выбора? Позвонки в моей шее смещались, вот-вот, и начну ими давиться, как вросшими в небо зубами. Конечно, я бы пошел к двери с битой, если бы эта бита у меня была. Квартира окутывала меня своим дыханием, а она задыхалась. Я уставился в дверной глазок на входной двери, пытаясь не издавать ни малейшего шума, вцепившись в ручку двери так, будто хотел пропороть ей насквозь себе руку. Глазок весь взмыленный, протертый, в таком спектре можно увидеть все, что угодно. Так или иначе, свет в коридоре не горел, болезненный звук трели прекратился, и собственное сердцебиение выдавало меня. Мне хотелось отойти, хотелось расползтись, кожа таяла от страха, я ждал ножа в желудок сквозь эту темень, а не монотонного глухого стука в дверь. Он колотил по моим ребрам, ударил кулаком по тяжелой обивке, а мне казалось, будто меня били в живот. Обои заползали по стенам, подражая коже на моих лопатках. Ни оглянуться, ни смотреть вперед. Меня колотило, как под синтетическими, я чувствовал себя токсином. Мои связки подрезали как уздечку. С другой стороны приглушенно раздалось шуршание длинной одежды. Наверное, нет, наверняка он был в пальто. Почему-то эта мысль невероятно успокаивала меня. Тихо. Его руки где-то там, оглаживали дверь, а задевало меня. Он прочистил горло, а я вжался в дверь, прикрывая глаза, грубый голос говорил со мной: - Я по поводу комнаты. Неужели он серьезно хотел, чтобы я открыл ему дверь? Мои пальцы судорожно сжались в воздухе, бля, кулаки были зафиксированы так, будто я действительно сжимал биту. Я вспомнил о тесаках на кухне, спустя столько времени. Мои лезвия утратили свою сладость, я был готов обоссаться от страха потенциальной необходимости мясорубки. Голос с той стороны больше ничего не говорил, а между нами кроме двери возникло какое-то понимающее ожидание, никто меня не торопил. Я слышал, как облезают стены в моем доме. На кухне вместо гудения холодильника раздался тихий шум. Мне захотелось закрыть глаза, вырвать их, проползти по канализации прочь отсюда, а сердце билось так, что мне было от этого больно. За дверью все еще стояли. С другой стороны, хуй знает, будет ли еще возможность действительно получить на ужин что-то, кроме содранных с собственных стен обоев. Выключатель щелкнул под моими пальцами, а я разжал кулаки в воздухе и сглупил: - Сейчас открою. Его лицо если только отдаленно походило на лицо того, кто мог прикончить меня в полвторого ночи. Ни ножа, арматуры, ни пистолета или всего того, чем меня там можно было проткнуть, в его руках не было, зато была приличного размера бесформенная сумка, оттягивающее пошедшее складками плечо. Его ладони зашуршали. Я опустил взгляд и сглотнул, наблюдая, как купюры медленно перекатывались в его руках. Он что, хотел мне доказать что-то таким образом? Для меня пачка налички всегда была как не обглоданная кость, насколько он ожидал, что я стану кусать ему в благодарность костяшки? Слюна во рту отдавала горечью, хотелось согнуться пополам и блевать, пока не выйдут органы. Мой голод сплетался с жаждой, мне хотелось получить хоть чего-то настолько отчаянно, да даже если удара в лицо, я бы стал жрать собственные раскрошившиеся зубы. Кухня замолчала, а я слышал собственное дыхание так громко, что мои барабанные перепонки дрожали от боли. Я отступил внутрь квартиры, пропуская его дальше и захлопывая дверь, затылком видя, как перекатываются мышцы на его теле, пока он ставил тяжелую сумку на пол. Я развернулся, закусив щеки, мне хотелось спрятать свое лицо от света лампы или зашить его между обоями. Мой взгляд вмазался в его морду, и мне показалось, что ему это пропороло кожу на скулах. Но он это выдержал не то, чтобы терпеливо, а будто и внимания не обратил, хотя все это время не двигался и смотрел мне в ответ в глаза. Глаза. Глаза у него были странные. Пропоротые по шву, я сначала подумал, что они все прооперированные, веки как громоздкие рубцы нависали над его лишенным каких-либо эмоций взглядом. Я спрятал подрагивающие руки в задних карманах. У него были самые красивые глаза, которые я когда-либо видел. Хен говорил, у меня были забавные глаза. Никогда не называл их привлекательными, или хотя бы симпатичными, только «забавными». Говорил, взгляд у меня такой, будто меня вот-вот прикончат. Наверное, ему это правда казалось смешным. Как его называть? Гостем? Господином? Зашедший человек неторопливо разглядывал меня, будто видел перед собой кусок мяса, хотя выебать меня хотел навряд ли. Он меня с порога разделал по частям. В его остром красивом лице спряталась психохимическая бомба. Мы не шевелились, только я слегка покачивался на пятках, немного радуясь, что меня до сих пор не согнуло пополам от голодной боли. В его обтекаемом грязным светом лице казалось что-то знакомое. Конечно, мне хотелось спросить его, какого хуя он приебался посреди ночи, хотелось вытолкать назад, за дверь, так, чтобы он упал и сломал позвоночник, просто выхватить бабло из его ладоней и смыться к себе в комнату. Но конечно я не мог. Мне нельзя было позволить себе выворотить весь свой страх на лицо. - П-проходи…те – выдавил я, интонацией лишенной даже доли яда, а он начал раздеваться механически, будто ждал приказа. Такие длинные пальцы наверное складываются в красивые кулаки. Неужели ему самому не было страшно? Я до туалета то не всегда доходил ночью, вынужденный терпеть до утра. Все это жутко напоминало скверну. Он прошел сразу к комнатам, мимо заканчивающегося тупиком коридора, а под моим носом на тумбочке в прихожей лежала небольшая пачка налички, перетянутая канцелярской резинкой, которую я не заметил, как он оставил. Бля, да может он эти деньги в крови искупал, раз ему так поспешно хотелось избавиться от них? Моя голова разламывалась, будто напичканная ватой. Он скрылся в комнатах, а я все ещё чувствовал, будто за дверью кто-то стоит. Я же просто привык к страху за каждым углом, конечно, это были глупые мысли. Я погасил свет и пошел к своей комнате. Стена передо мной шелохнулась, и я вздрогнул одновременно с ней. Он стоял посреди комнаты, которую делили хён с матерью, настолько внимательный, будто знал все, что здесь происходило. Так или иначе, его прозрачный взгляд был лишен сострадания. Бля, да мне правда настолько хотелось, чтобы хоть кто-то меня пожалел. - Это моя? – его хриплый голос звучал мягко, будто разговаривал он с недоверчивым ребенком. Мне стало от этого так приятно, что я активно закивал головой, которая от этого сразу начала кружиться. Живой человек в комнате брата. Мне показалось это таким смешным, что горло тихо булькнуло, но мне правда так безумно хотелось есть. Я кивнул ему снова, то ли покорно, толи довольно. Под моими пальцами хрустнули деньги, и я понял, что стою по идиотски, с пачкой бабок в руках наперевес, поспешив заткнуть их себе за пояс и неловко обтирая холодные руки об бедра. Лицо слегка горело. Не знаю уж, что здесь было бы хуже, стыд или лихорадка. - Тебя как зовут-то… хоть? – спросил я, пытаясь представить это все как непринужденность. В моей квартире дико моргнул и погас заглушенный свет, напоминая мне о налогах и о том, почему мне хотелось пускать в свой дом незнакомцев. Он подошел чуть ближе, излучая насмешливое понимание над всей ситуацией, и в скребущей темноте, так, будто она даже не касалась его кожи, он ответил: - Тэхен. А мне захотелось спросить, почему он надо мной смеется.

***

      Он работал на скотобойне. Походка у него была плавная, но какая-то расшатанная, тело покачивалось как по инерции, на шарнирах. Я потащился за ним, заинтересованный тем, куда он вышел, в первое же утро. Следуя почти по нюху, как слепая ведомая псина я шел за ним, прекрасно понимая, что он знает это. Моя заинтересованность была, конечно, небеспочвенной, но все равно сродни отчаянию.       Вчера, когда он протянул мне деньги, мне показалось что на руки у него надеты грязные перчатки. Его кисти были ободраны, местами почти напрочь, будто из кожи выжали всю жидкость. Непропорционально длинные пальцы смотрелись дико, обтянутые такой грубой кожей. Для любого люди с ранами – клеймо. Но я подумал лишь о том, почему этот человек даже в помещении не снимает свои перчатки. Вообще, если бы не странная кожа, я бы даже мог сказать, что его руки показались мне красивыми. Пальцы длинные и жилистые, такие сразу ощущаешь на своей глотке, когда только посмотришь на них. Но по ободранным кистям считывались издержки профессии. Мне вспоминался фильм, который любил мне показывать брат, где фермер бегал за своей возлюбленной свиньей и еб ее, и это заставляло меня чувствовать себя наблюдателем. Израненность не то, чтобы отталкивала, а создавала с ним дистанцию, ближе которой было не подойти.       Я провожал его до места работы, держась за десять-двадцать метров позади, таскался по улицам целый день, подворовывая в торговых центрах или ширяясь по отдаленным знакомым, у которых мне безумно стало нравиться сидеть на коленках, дожидаясь, пока пройдет смена Тэхена, и я потащусь за ним домой, маясь в подъезде еще полчаса после того как он зайдет в квартиру. Хен рассказывал мне о том, как он себя чувствовал иногда – у него была мания преследования. Он часто кричал на друзей, которые звонили ему и спрашивали, дошел ли он домой, и иногда закрывался в квартире на ночь, думая, что я один из них, из-за чего приходилось спать на лестничных пролетах. Конечно, учитывая все это, мне жутко не хотелось заставлять Тэхена чувствовать себя неловко. Я хоть и был уверен в том, что он знает, что я всюду за ним таскаюсь, но просто из приличия пытался создать видимость того, что это не так. Наверное, он не был бы мне так интересен, если бы мы просто поговорили. Но он приходил домой, никогда не ужинал, только сидел на кухне с чёрной чашкой, и ложился спать. Все, лишь бы на следующий день я снова тащился за ним попятам.       Мне безумно хотелось его молчаливого одобрения. Все мое существо рвалось напроситься на любую похвалу в свою сторону, но я даже не знал, какого повода для этого ждать. Я жаждал быть обласканным и принятым – и насколько это было бессмысленно, настолько же сильно у меня поджимался желудок при одной мысли об одобрении с его стороны. Я пытался подбираться ближе импульсивно, сидя с ним на болезненно тихой кухне по вечерам, и избегая взгляда на его привлекательное беспрекословное мертвое выражение лица так усиленно, будто надеялся, что таким образом он заметит мое смущение. Льстило ли это ему? Я надеялся. Мне почему-то очень хотелось говорить с ним о своих теориях чувств на передержку, моем новом бледно-розовом блеске для губ, отвращении к покойной матери или рассказать о том, как я давал вылизывать себя хену – бля, да о чем угодно, мне хотелось занять собой абсолютно все его время, чтобы у него физически не было возможности отвлечься на что-то иное. А он работал на скотобойне. И в первые дни, когда он возвращался в квартиру, на его скулах мерцали впечатавшиеся брызги крови, а меня, долбоеба, это почти умиляло – то, насколько он привык жить один.       Моя жизнь обрастала скверной. Если я не таскался за ним на работу или не бегал за едой и сигаретами в магазин, из дома выходить мне не хотелось вовсе. Спустя пару недель пребывания Тэхена в моем доме, мои ногти были обломаны в мясо от того, что каждый раз, сидя за столом, я пытался набраться смелости поговорить с ним, корябая деревянную жесткую ножку своими пальцами. - У тебя губы в помаде вымазаны. – это было чуть ли не первым, что он сказал мне за все это время. - Это блеск. – мой голос звучал обиженно, будто Тэхен обязан был знать ещё и серийный номер моей косметики. Тэхен усмехнулся, позволив мне уловить в его лице что-то человеческое, складывая подбородок на изящно подогнутые некрасивые кисти, окончательно принимая вид привлекательного плохого парня. Я выдохнул с облегчением. - Симпатичный цвет. – а глаза злые и холодные. Я почувствовал, как наворачиваются слезы, и задрал голову, не отрывая от него взгляда. – Сразу выглядишь таким приземленным. Я скривился от обиды. Будто то, что я крашу губы бледно-розовым блеском, могло помешать тому, что ночные кошмары я видел спектрально сквозь левый глаз. Мне хотелось сказать ему, что мой словарный запас увеличился на шестьсот слов, учитывая иностранные языки с тех пор, как я начал пользоваться косметикой, но Тэхён добавил, опередив мое хвастовство: - Очень привлекательно. - П-правда? – он легко засмеялся в ответ, поджигая ободранными пальцами сигарету с пачки на столе. - А кто про такие вещи врет, м? – он приподнял бровь, глядя на меня. Смотрел он мне на самом деле на переносицу, пытаясь создать видимость, будто смотрит в оба глаза одновременно. Его лицо было как после взрыва гранаты – вывороченное наизнанку, с кусками проглядывающей старой кожи, хранившее в себе одновременно несколько выражений. У меня подкосились колени, стоило ему сжать край грубого стола, желудок крутило так, будто я был готов кончить. Он чуть наклонился вперед, будто нечаянно стряхивая пепел почти на мою ладонь. - Расскажи про то, что было раньше в этой квартире. – мне хотелось, чтобы сигарету он прижег мне об руку, - Я ведь даже не знаю, где живу. Он намеренно показывал, что считает меня гораздо глупее него самого, так ко мне обращаясь, и это конечно льстило. Он наконец проявил заинтересованность в мою сторону, а я даже не знал, о чем ему рассказывать. Навряд ли свиные туши были единственной близкой ему темой, но я правда боялся сказать что-то слишком мягкое, мне хотелось дать ему повод пожалеть меня, а не посмеяться. - Хен меня с детства трахал а мать кидалась с ножами, когда я спал. – выдал я вместо планируемых вступлений. Спину и предплечья, покрытые шрамами, повело мурашками. – Здесь не особо домашняя атмосфера. – я грустно усмехнулся Тэхену, не чувствуя к нему ни капли доверия, однако потребность вылить это все именно на него. Он не выглядел удивленным, все так же отвлеченно смотрел мне между глаз, покачивая в пальцах сигаретой. - Яблоко от яблони значит… - я вздрогнул. – А с дверью что? - Хен, ну, он просил наблюдать за ним иногда. – кишки сжало, будто туда напихали лезвий, и меня затошнило. – Иногда просто смотрел оттуда, чтобы мать не приближалась к комнате. – я сглотнул, - Не знаю, она всегда такой была. Тэхен усмехнулся: - Дверь? - Ага. – голова начинала кружиться все сильнее. Желудок заурчал, из-за сока, он сам выжирает себя изнутри – сомнительное значение пропитания. - Почему ты говоришь со мной впервые спустя все это время? – я стыдливо покосился на Тэхена из-подо лба, кончиком языка чувствуя, что блеск на моих губах на вкус как клей для обоев. А он только тихо рассмеялся: - Я такой, бля, голодный.

***

      Мне хотелось, чтобы он оттрахал меня по-сучьему. Засадил так, чтобы невозможно было понять, где я теку, а где просто хлещет кровь. Хотелось порвать себе кожу по всему телу так, чтобы были сотни влажных дыр, куда можно присунуть. Бля, да он прямо выглядел, как безумная поебка. У меня щеки рвало от одного взгляда на незаживающие раны на его кистях. В своей насмешливой жестокости он так походил на хена, что от этого мне хотелось рыдать.       Когда брату нравилось унижать меня, он говорил: если ты ведешь себя, как собака, то почему я должен драть тебя по-человечески? Я был всего лишь воплощением его условной мизофобии, у меня не было выбора, кроме как принять его вред на себя, чтобы он не боялся травм с чьей-либо ещё стороны. На самом деле у наших отношений было название. Привязанность – вот такая это ловушка для собак. Этим мне Тэхён и нравился – дикой схожестью с братом и отсутствием необходимости в реальном мире. Я действительно почти не помнил лица хена – память услужливо стирала мое прошлое, или я просто пытался себя в этом убедить.       В квартире никогда не было до конца спокойно. Серая полоска ночного света из окна в стене странно смотрелась в моей небольшой комнате, визуально делая ее ещё меньше. Замкнутая грязь этого дома мешала во мне клаустрофобию с брезгливостью. Я проснулся от настойчивых голосов с кухни, назойливо прорывающихся уже некоторое время еще сквозь сон. Это было так отвратительно глупо – неужели нельзя было попытаться говорить хоть немного потише? Раздражение забилось по кончикам пальцев, с которых будто срывало кожу, когда я нервничал. Я сел на кровати, слегка покачиваясь, голову обносило тяжестью, а в уши долбился ебаный кухонный шум. Открыть бы глаза, но моя комната была полна чужого дыхания. Веки набухли от слез, я будто сдерживал в своих глазах кислоту. Мне хотелось выблевать собственную глотку, от настойчивой уверенности, что все-таки в комнате кто-то ещё был.       Я распахнул веки, тяжело фокусируясь взглядом в одной точке. На моем окне не было штор, а только старый грузный карниз. Сердце стучало под глоткой, казалось, еще секунда, и я правда начну блевать собственными органами. У меня внутри кислилась бойня, а перед глазами не было ничего. Бля, да соберись. Я снова потер глаза, подумав, что надо пойти сказать Тэхену, чтобы кончал говорить по телефону так поздно.       Квартира эта мерзко тихая. Мои шаги отдавались болью по всему дому, будто стены сгнили насквозь, и одно мое присутствие здесь уже было чем-то, чего следовало стыдиться. Я нашарил ручку на двери комнаты Тэхена, вцепляясь в нее до заноз. Стены смотрят. Подоконник за моей спиной скрипнул, как скрипел, когда я садился на него, как удары по лицу, по нему застучали чьи-то длинные ногти. Монотонный гам с кухни едва пробивался в мои уши: - это утроба, эта утроба, это утроба… Я вышел в коридор, а на кухне будто не произносили ничего больше, кроме одного слова разными интонациями, на манер осмысленной беседы. Мне хотелось впиться в свой скальп, загнав пальцы на сантиметры, моя голова горела от колючего раздражения. Почему так громко. Безумно, бля, громко, сплошная боль, а не звук. Я завернул за угол, мимо узкого зеркала в коридоре, к кухне, в глазах одни пятна, будто зрение разбавлено бензином, ныряя в совмещенный с ванной туалет и захлопывая за собой дверь на защелку. Мое тело болело так, будто не было способно удержать внутри себя органы. Я вцепился в ободок унитаза, выблевывая желчь сгустками. Эти ультразвуковые разговоры напрочь подрезали мне колени. Тело горело, и мне показалось знакомым чувство, когда моя температура поднималась до сорока. Вытащившись из ванной, я повернул тяжелую шею в сторону кухни, на которой никто не сидел.       Тэхен спал в своей комнате. Я застыл в дверном проеме, готовый разреветься как сука, глядя на его прикрытые не до конца глаза, будто даже сквозь сон тонкой полоской смотрящие на меня. Бля, да я слышал точно. Его голос, только на восприятие как чистые токсины. Даже почти что слова. Тупой страх мешался с безысходностью, если это всё правда, получается, что у меня действительно просто не было выбора. В какую сторону бежать, уже оказавшись в капкане – ты просто потащишь его вслед за собой. Я подошел ближе к центру комнаты, вглядываясь в его лицо, необычно сухое лицо для спящего человека. Дверь тихо захлопнулась, а из моих глаз побежали слезы, будто резанули скальпелем по щекам. Чёрт, неужели правда кто-то ходит по квартире. Я ведь тогда окончательно лишаюсь дома. Распороть бы его, а не напороться случайно. Не то, чтобы я чувствовал злость, вообще был способен на что-то напоминающее раздражение. Однажды пацан, которому я угрожал ножом, обоссал себя от страха и не мог контролировать лицевые мышцы настолько, что продолжал все время улыбаться – десятая доля того, что я чувствовал.       Мои сны превратились в сплошной паралич. Я уставился в стену перед собой, комкая в руках мокрую от пота простыню, сколько так вообще прошло часов? Медленная боль растекалась по моему телу. Я не чувствовал кожи, не понимал, есть ли она у меня вообще, и пошевелиться тоже не мог. Почему моя кожа так дико жжется. Бля, сжигается. Я не мог чувствовать век. Можно ли считать, что если я не понимаю собственных глаз, то лишился зрения? Чёрт, открыты они вообще или нет, я вижу комнату только затылком. Хотелось смеяться так, чтобы было больно сквозь кровь, но я не мог даже пошевелить плечом. Единственное оставшееся у меня видение сфокусировано в голове, прямо сквозь макушку, все та же комната и я даже мог видеть себя, одновременный трехмерный спектр, но будто начиная с воздуха, в котором все ободрано до костей. Не хрупкое, а как мягкая белая гниль, покрывающая куски мяса пробрала все пространство вокруг.       Но его лицо гораздо хуже гнили. Тэхен был прямо за мной, лежал или стоял, я вижу, не понимая положения, не чувствую дыхание, только физически ощущаю его присутствие. Уродливые куски комнаты проглядывали внутри его перемешанных черт лица. Блять, Тэхен ли вообще? Я только мог чувствовать, на уровне знания, с которым понятия не имеешь, что делать, что это он. В его лице не было его же собственного носа или больших глаз – только куски моей квартиры, выглядывающие сквозь кожу, которую будто облили кислотой. Обои перед моими глазами дернулись, будто налитый гной под ними вздрогнул, и запузырились. Тихо, кусками обглоданной плоти, стены комнаты сваливались на меня. Блять, да они правда будто разрываются изнутри. Обои сворачивались, я чувствовал, как их скатывает в трубки, как собственную кожу. Эти пузыри толкались, они же грязь, черт, да стоит им наконец лопнуть мне все глазницы зальет гноем. Только не оборачиваться. Насколько я его вообще видел. Мое зрение разделилось на два четких и одновременных – закрытые веки смотрят на стену, открытые ли, сквозь затылок я вижу всю его мерзость, в миллиметрах от собственной головы. - Проснись. Проснись. Проснись. – он втирается мне в ухо, руки скользят по моему телу, бля, да осталось ли у меня тело вообще. Голос сламывается на что-то совсем бесчеловечное, облишённое, нищенские дикие интонации ебут мне прямо по ушам дикой болью. Я чувствую, как он лежит здесь, прямо за мной, остатки его голоса срываются уже на крик, убеждая меня проснуться, а я не могу закрыть глаза, втопив взгляд в стену перед собой. Я физически чувствую каждую секунду. Главное не оборачиваться.

***

- Как спалось? – неприятно, у меня даже никакого недоверия не возникло к этому мяснику после сегодняшней ночи. Он посмотрел на меня, глаза мутные, будто залитые клеем, а я почувствовал стыд от того, что после этого вопроса он мог подумать, будто я его в чем-то подозреваю. Мне хотелось его все больше, он уж наверняка это видел. Я разве только языком в щёку не толкался, отчаянно пытаясь привлечь его внимание бытовыми фразочками. Тэхен плавно обогнул меня, стоящего у раковины, подходя к турке на плите и слегка шлепнув меня по попе, еще пару раз проведя ладонью вверх-вниз, будто ласкал тёлку. - Я на работу сегодня не иду, выходной дали. – и усмехнулся, добавляя, чтобы я не принял его совсем за ебнутого. – Сладко спалось.       Сколько так прошло? К этому моменту я уже перестал считать дни, проведенные с Тэхеном в одной квартире. Любая ночь для меня была мучительней длиннее проходивших недель, так что они просто прекращали иметь свою ценность. Я, в конце концов, сидел на кухне, которая ночью была чьей-то утробой – неудивительно, что я чувствовал себя по уши в крови. На мне тогда была футболка с надписью «сладенькая» и из мягкой ткани. Не знаю, что привлекло его, моя отчаянность или показушное безвкусие, но его затравленные глаза ласкали меня, будто хотели распотрошить на кусочки. Он чуть шире развел ноги и похлопал по своим крепким коленкам, хен делал также, когда хотел, чтобы мне досталось от матери, а у меня свело ребра и я почувствовал влагу в штанах.       На следующий день Тэхен снова не пошел на работу. Мне было плевать, и я прекрасно понимал, что выслушаю любые его оправдания, чёрт, да я бы стал спать просто под дверью или носить ошейник из проволоки, его ложь вообще не имела для меня значения. Мои чувства были облачены в какое-то безусловное уважение, меня, в конце концов, никто не учил различать авторитарность и авторитет.       Он вышел посидеть со мной ближе к вечеру, на кухню, где я доготавливал ему кофе, хоть дом все равно и продолжал пахнуть сыростью. Наверняка, с моей стороны это выглядело как услужливость, потому что Тэхен усмехнулся, перехватывая чашку с кофе и толкая меня к подоконнику, вставая за моей спиной настолько близко, что не понять его провокационные издёвки было сложно. - Чонгуки, - голос у него с внутренним насилием, тяжелый и нечеткий, - какое слащавое имя. Его ладонь легла в задний карман моих джинс, футболку я со вчерашнего дня не менял, польщенный Тэхеновым вниманием. - Расскажи мне, что братик с тобой делал. – я сглотнул, понимая, что лишь сам напрашивался на то, чтобы он возвысился за мой счет. Его пальцы в моем заднем кармане неспешно оглаживали ягодицу сквозь ткань, отчего мне хотелось выгнуться ему навстречу и впечататься лбом в окно, умоляя засадить по самые яйца, но ведь я собирался рассказывать о том, что был выращен на правах подножного корма, маленькой сучкой, очевидно рассчитывая на жалость с его стороны. Тэхён прекрасно понимал, куда давить. Не мне одному хотелось собственных унижений. - Хён-ни, он… - Тэхён сжал мою задницу, хрипло выдыхая на ухо, - о-он не был плохим, совсем плохим, просто наверное что-то было не в порядке, не знаю, моя мать ведь тоже была ебанутой он сам так гово… - Я просил рассказать тебя, что он делал с тобой. – в его акульих интонациях проскользнула нетерпеливость. - Н-ничего плохого, - я чувствовал себя таким ужасно виноватым, когда лгал, - он просто приходил ко мне в комнату. – веки заболели от подступающих слез. - Ничего не делал? – мой Тэхенни был таким грубым, конечно, ему не нравилось, что я пытался его обмануть. - Не то, чтобы совсем ничего. П-просто трогал меня иногда, заставлял его трогать. – я сглотнул, - Заставлял его вылизывать, реже сам вылизывал меня, но он же просто… - шрамы на моих плечах повело, будто кожа сдвинулась с места, - Он меня головой об подоконник прикладывал, Тэхен, - я всхлипнул, а виски у меня тоже покрыты шрамами. – Заставлял меня кожу себе с плеч соскребать ножом, если не мог кончить, блять, ага, он ебал меня. Я вроде и планировал походить на расчувствовавшуюся истеричку, но живая обида колотилась во рту по новой, мне хотелось разнести стены этой квартиры на кирпичи. - Хен, он, на собачьем поводке меня водил за собой по улице, днем прямо, там соседи были, одноклассники… - я чувствовал себя мусорным мешком, напичканным субпродуктами, - …типа прямо так, на коленях, по гравию. Заставлял ему вылизывать ботинки, если наступал в грязь. Ещё говорил мне: «представляешь, что люди подумают, когда узнают, что я трахаю собственного пса». Затвердевший член Тэхена, упирающийся мне в задницу, дернулся на этих словах, и я был даже близок к навязчивому чувству гордости, думая о том, что с головки у него наверняка вязко течет, если бы не густая истерика, на которую я совсем не рассчитывал. Тэхён чуть повел бедрами, пристраиваясь поудобнее, и продолжая потираться сквозь одежду, прямо мне в ухо выдыхая: - Всего то. Я тихонько заскулил, вцепляясь в подоконник. Этого от моих-то рассказов у него так встал? Вот такой из меня промежуточный идеал мадонны и идеал содомья, только ему я об этом не скажу. - Он меня подглядывать заставлял, иногда снимал, как я обстругивал себе плечи на камеру и заставлял дрочить на это. – Тэхен уже несдержанно задвигал бедрами, проезжаясь между моих ягодиц, доставая руку из моего кармана и потирая мою промежность, будто ласкал девочку. На штанах спереди у меня появилось мокрое пятнышко, и глядя на отражение в окне мне хотелось выть. Я прекрасно понимал, насколько внимательно на самом деле он меня слушает. - Он же просто из-за матери… - я рыдал, давясь своими словами – Она была ш-шлюхой и его не любила, а-а хен говорил, что я похож на нее. Бля, моя киска просто горела. Даже сквозь одежду, его прикосновения сдирали с меня кожу ошметками, я надеялся, он приложит меня головой об стекло, но и пальцев, оглаживающих мою дырочку сквозь ткань, было достаточно, чтобы я скулил так, будто не помню своего прошлого. Член у него крепкий, чувствую, что большой, он хоть и выглядит как человек, из которого выжали все соки, а для меня всё равно сочный. Соседи иногда спрашивали меня, что я пел, после того, как я ревел по ночам в своей комнате. Я всхлипнул, его рука скользнула мне на мошонку, а я был готов рыдать, чувствуя, как мой хуй сейчас взорвется от трения с одеждой. Тэхён наклонился мне прямо к уху, задвигав рукой активнее: - Скажи это вслух. - Я так б-бля надеюсь, что они правда подохли. – он хрипло рассмеялся. - Хорошая девочка. И я… я кончаю.