Субпродукт

      Моя ненависть к семье стала чем-то осознанным и интересующим меня только после того, как их фактические действия остались ночными кошмарами внутри квартиры. Возможно, не столько интересующим, но картой в рукаве, которой, я прекрасно понимал, смогу привлечь внимание почти любого в свою сторону. Их поступки или отношение никогда не казались мне чем-то ужасным – я принимал тяжесть их вины на себя, являясь при этом эгоистом. Ненавидел я их за то, что даже после их смерти не мог избавиться от чувства, будто обои напичканы их органами в формалине, кусками тела, ампутированными настолько гладко, что мне кажется, будто горло во сне сжимают еще живые руки. Хоть я и чувствовал себя оккупированным, ночные кошмары отлично приживались во мне, как окончательная деталь образа, черт, да что у меня было бы без этой ебли в прямом и переносном смысле, мне хотелось верить, что на моем вывороченном наизнанку лице сохранилось выражение ребенка, который самостоятельно напарывается на протянутый нож.       Мои губы были покрыты розовыми блестками, поэтому вся еда была на вкус как косметика. Тэхен сидел напротив меня, в руках тесак, а на столе разложена жирная кровавая свинина, которую он нам после зарплаты разделывал на обед. Он… я убеждал себя, почти ублажал себя мыслью о том, что он стал ко мне ближе. Сколько так прошло, мне было, в общем-то, все равно, по отросшим корням волос я понимал, что не больше месяца. Не в первой, я знал, что привязался к нему как собака, или же меня просто посадили на поводок. Но доверял я ему ровно настолько, насколько можно доверять человеку, снящемуся в кошмарах. Я отчаянно пытался найти рычаги манипуляции им. Даже когда он разделывал мясо, повадки у него были королевские, но глаза выдавали двуличную суку. Я не знал, как им можно управлять, униженный и раздраженный этим. Мог ли я признаться себе в том, что кожа на моих предплечьях снова начинала болеть?       Сегодня ночью мне опять приснился сон. - Ты какой-то дикий, когда окружен кусками мяса. – Тэхен проглотил мой сомнительный комплимент не задумываясь, разве что нож прошелся чуть резче, чем до этого. - А ты что, - он поднял взгляд, а мне будто лицо раскатали по лезвию, - имеешь мне право об этом говорить? Он махнул головой в сторону, вроде как проваливай, не мешай, а я опустился на пол, подползая к его ногам. В животе потеплело от закопошившихся как глисты воспоминаний, он пнет меня по шее сейчас, или заставит вылизывать ему ширинку сквозь брюки, пока мы оба не кончим? Тэхен скинул обрезок с мяса мне на голову. - …я так часто бываю голодным – и когда у меня на зубах ни куска… Обрезки упали мне за ворот футболки. Он снова не допел свой ленивый грязный мотив. Я сжал кулаки до посинения, кусая язык, лишь бы не начать потираться об его ногу прямо сквозь джинсы. Слова Тэхёна меня не пугали, он был плохим человеком, уж это я понял. Слова слова… бля, да что он вообще там нес? Я у него под подошвой в собственном доме, звук до меня не долетает, зато вполне сойдет удар ногой. - Знаешь, прекрати. – он скинул очередной обрезок, вытирая руку об мою макушку дергано и брезгливо, – Ты меня, знаешь ли, не особо возбуждаешь. - М-могу я сам… тогда? – он тягуче посмотрел вниз, будто оценивая ситуацию и ухмыляясь как последняя сука. - Да хоть на столе. Главное, не мешай работать.       Кожа на моих ладонях обстругана. Они напоминали больше два куска мозолей, какие-то покалеченные метастазы, наверное, я ободрал их ночью об стену, повод то был. Мой брат сказал бы, что такие руки сами по себе не достойны ни одного человека. Хотелось обрубить их себе прямо по кистям, наверняка же куски обоев забились прямо под кожу, когда я царапал стены, мне так не хотелось, чтобы эта квартира оказалась внутри меня. Я погладил себя по заднице, пояснице, уткнувшись в Тэхенову неподвижную коленку взглядом. С уголков глаз от напряжения побежали мелкие слезы, я всегда такой чистенький, моюсь по три раза на дню минимум, когда Тэхён дома, в душе же себя и ебу, может, он просто не догадывается, насколько ему легко меня разложить? Я провел пальцами по колечку мышц, воздух вокруг кипел запахом сырого мяса, а я заскулил, поняв, что с такого положения насаживаться на пальцы тяжело и неудобно. Мои ладони были такими некрасивыми, мне было то ли стыдно их показывать, то ли безумно хотелось показать, чтобы пристыдили. Блять, на столе, так на столе. Я поднялся, опираясь локтями и грудной клеткой об стол, одной рукой стаскивая с себя шорты. Рука Тэхена с ножом мягко орудовала почти в паре сантиметров от моего лица, да я и не ожидал, что он с этим лезвием на меня накинется, гравируя пошлое «мразь» где-нибудь по костям. В конце концов, наплевать, я знаю несколько лиц этого человека. Я уткнулся взглядом в его ободранные кисти с заплесневелыми ранами, сжимающие нож, поглаживая свою дырочку плавно, будто кто-то тут собирался назвать меня хорошим мальчиком за это. Чёрт, мне так хотелось, чтобы он насадил меня, да хоть глоткой на этот нож, я протолкнул пару пальчиков в себя, подмахнув тазом и сжимая вторую руку в кулак. По привычке хотелось, чтобы было больно, но ведь я буквально только-только закончил ебать себя в ванной. Член от любого движения бедрами потирался о край грубого стола, отчего головка покраснела как-то болезненно. Блять, мне становилось так плохо от того, что я делаю, Тэхен же наверняка ненавидит подобную пошлость. Я ритмично загнал пальцы глубже, захныкав, правда совсем тихо. Чёрт, просил же не мешать ему работать.       У него руки безумные, прокрученные через мясорубку, похожие на его глаза. На кусках мяса смотрятся органичнее, чем сами по себе, да и не особо удивительно. Я застонал уже в голос, задвигав рукой быстрее и вильнув бедрами, чувствуя, как на стопы сверху капнула смазка, когда он рубанул ножом толстый кусок мяса, принимаясь допиливать его до конца. Одна его ладонь в крови исчезла из моего поля зрения, вторая просто поглаживала нож. Рука Тэхена опустилась мне на задницу, плавно поглаживая и сжимая ее, а у меня коленки подкосились, будто оттуда выбили кости. У меня, наверное, все органы на лицо выворотило в таком положении, вот и вся моя подноготная. Тэхен шлепнул меня со свистом, так, что вибрация прошлась по всему телу, принимаясь мять мою задницу так, что мне очень захотелось спросить: «вкусно?». Его лицо находилось прямо напротив моей раскрытой дырочки, меня подмывало, десна сводило спросить, неужели ему не хочется провести по ней языком, он мог буквально слизать историю всей жизни с моей поясницы. Палец Тэхена вошел внутрь, мягко потеснив мои, и мне казалось, что я чувствую каждый срез на его ранах своими кишками. - Знаешь, что на самом деле худшее, что случалось с тобой? – задвигал рукой в ритм с моей, положив нож на стол, острием по направление к моему задыхающемуся взгляду. – Ну же, будь хорошей девочкой, и дай мне правильный ответ. Что за игры? Это он так делает ставки на собственный хуй, или мы просто развлекаемся? Мне скрутило позвоночник и выгнуло дугой, я стукнулся ребрами об стол. Худшее? Да я же весь такой «выеби меня в глаза чтобы мне больше не пришлось тебя больше видеть» мальчик. Я сам худшее, что случалось со мной. -Я п-пацана, которого избил недавно, у него рана рваная, я её рас… расколупал и ему под кожу пакет с травой запихал, - я всхлипнул, - прямо пальцами его мышцы чувствовал. С-сказал ему в целости и сохранности все донести. – слезы заливали мое припухшее лицо, - У н-него же кровь наверняка… заражение… - я снова всхлипнул, вытаскивая свои пальцы и упираясь головой в сложенные на столе локти, - Все из-из… из-за тебя. - Не тот рассказ, за который ты заслуживаешь, чтобы тебя хорошенько потрахали пальчиками. – задразнил он. Тэхен тоже вытащил руку, и я взвыл, прогибаясь в спине и чувствуя, как подрагивают бедра. Его рука сочно сжимала мою ягодицу. – Я спросил, что было худшим, что происходило с тобой. Не твои детсадовские исповеди и не рассказы о том, как сильно ты хочешь получить член. Я всхлипнул, разворачивая голову к лицу Тэхена. Предэякулят стекал мне с живота к бедрам. - Да хватит лезть на меня с такими ножами во взгляде. – он засмеялся и схватил меня за волосы, приподнимая над столом и впечатывая лицом в разделанное мокрое мясо так, что мой нос проехался по нему, забиваясь запахом живой крови. – Давай, говори, пока я готов ебать тебя за твое нытье. Да что случалось со мной плохого? Худшим было то, что как бы мне не пытались вытащить ребра через глотку, я всегда был готов простить. У меня представление о реальном мире ограничено самоанализом. Получается, что сам мир заключен внутри меня, как в стеклянной банке, и он кажется мне довольно отвратительным. Для меня негативное мнение всегда авторитетней позитивного, но я даже не способен понять, насколько в природе человека заключается тяга к самоунижению. Мне все люди кажутся больными, грязными, а вижу в них я только себя. Меня затошнило. - Хен иногда… - я сглотнул, казалось, собственные зубы, - продавал иногда мне ошметки кожи, которую срезал с меня. – пальцы Тэхена внутри моей задницы остановились и рука, гладящая бедро, замерла, - В смысле прямо продавал, так, за деньги, - я был готов выблевать свой язык, - а я… я её ел. Петля затянулась на моем горле. - Мне не хотелось! – я взвыл, слезы попадали в ранки на ладонях, - Мне казалось, что я обязан был это делать. – я всхлипнул, - Не мог же он отобрать у меня ещё и собственную кожу. Тяжелое дыхание Тэхена за моей спиной было с запахом гильотины. Я валялся лицом в липких кусках мяса, с почти напоротым на нож лицом, а он запустил руку в мои волосы, укладывая щекой на широкое лезвие и разворачивая к себе. - Гнилая шлюха. Каждый раз, когда ты открываешь рот, оттуда только сгустками валится гной. Я почувствовал, что кончаю, толи от его слов, толи от взгляда на его лицо, напоминавшее такие же куски живой плоти, мордой в которых я лежал, сжимаясь вокруг его вырезанных пальцев, заливая себе спермой бедра и пол. - Неправильный ответ, девочка. Ты, конечно, зависим от этого, но это для других, так, напоказ, самому такого ведь недостаточно, ага? – эмоции на его лице как химические реагенты, чересчур кислотные, быстро смешивались одна с другой, - Всё ты прекрасно знаешь, меня не пытайся наебать. Знаешь же, да, что на самом деле было худшим, что случалось с тобой? То, что брата не стало.

***

- я так часто бываю голодным – и когда у меня на зубах ни куска…       Голос у него тяжелый, размеренный, будто правда он заключает в своих словах песню, а не проклятье. Кожа у меня на висках зашевелилась, словно волосы на голове стянули, вынуждая открыть глаза. Ненавижу находиться здесь ночью. У меня в комнате мозги, разбитые об подоконник и ошметки собственной плоти во рту. Комната дрожала. Под моей кроватью раздался шум, меня от резкого звука выгнуло почти наизнанку. Там, изнутри, царапались, снова пытается доскрестись до моей кожи. Тварь, черт возьми, у меня дома тварь. Он убийственный, мое пристанище – мразь, меня эти стены погребли в себе, мы с ними единое целое, с одной судьбой и одним именем – тварь. - Проснись! Из под кровати стукнуло, снова начинаясь скрестись, как какое-то дикое животное, с хрустящими звуками, будто каждым движением обламывало ногти. Мне всю спину пробрало дикой болью. Проснись! Я зажал себе рот, смаргивая слезы, буквы отдавались в ушах так, будто их обмачивали в кислоте. За тонкой стеной раздались плавные шаги. Он снова запел: - я так часто бываю голодным… Меня пробило, словно подстрелили в позвоночник, у меня начиналась лихорадка, а тело не способно было шевельнуться, и мои органы перемешивались местами. Дом пел вместе с ним, но этому голосу был подвластен только шепот. Я завыл, а губы даже не раскрылись, не способные выдавить и звука. Тряпка. Ты не в том положении, чтобы драматизировать, никто тебя больше за руку не возьмет. Берут уже только на прицел, а из отражения окна мне улыбалось собственное ободранное до младенчества лицо. Я пополз к двери, захотелось кричать – «у меня проблемы с выживанием». Только, по правде говоря, нет у меня никаких проблем. Да какое выживание, из любого потенциала у меня только потенциальная непригодность. Меня заносит. Пиздец заносит. Хен так ругался, если мне удавалось выучить новые слова. У меня кругозор размером с глазок между нашими комнатами, да и заключает в себе только то, что непосредственно там происходит. Я прильнул к двери, только, эта песня, она же смеется надо мной. Будто вынуждает снова подглядывать, хоть у меня практически и не остается выбора – комната за спиной вся покрыта ошметками моего собственного лица. Он все повторяет одну строчку за дверью, то ли пытается меня приманить, то ли распороть ею себе горло. Я припал к глазку, стоя почти на коленях, и замирая.       На месте его лица оказались какие-то кишки. Я невольно облизнулся, хотя смотрелось это конечно дико. Куски органов вместо снов и пищеварение вывороченное внутрь взгляда. Он так похож на хена, что мне хочется рыдать. Я взглянул в глазок снова, напарываясь на его дикий взгляд, пережевывающий мне лицо, а меня вжимает в дверь так, что с ладоней и щеки сдирается напрочь кожа. А он смотрел на меня, даже сквозь эту боль, будто у него голова гвоздями прибита с той стороны над глазком. Словно и не отходил от него ночью ни на секунду. Весь он выглядит будто порождение этой утробы. У меня закрутило кишки, вбивая так, что мне бесполезно само понятие боли. Словно что-то есть внутри организма, или интоксикация говорит только о том, что я сам токсичен. Я высунул язык, чувствуя, как по подбородку комками собирается и стекает слюна. Блять, да она же чистый яд. Вывернуть бы себя наизнанку, мне бы обчистить себе все органы или просто слиться с этими стенами. - я так часто бываю голодным – и когда у меня на зубах ни куска, мне объедок придется съедобным, я сожру их с руки, куски пальцев внутри живота… Он напевал это уже там, днем, на кухне. Слова у него воняют гнильем. А он отходит от двери и кружится вокруг себя медленно, словно упасть боится. Из одежды на нем самое худшее – выеденная кожа, и из лучшего брюки. Он танцует вокруг себя ночью, а я захлебываюсь рыданиями, понимая, что знаю, как он выглядит, когда перекатывается по комнате, обдирая себе спину об мебель. Мне-то видно, что с его распростертых будто к объятиям рук капает кровь.       Мне не то, чтобы удивительно – иногда в моем доме есть мясо. У Тэхена на красивом теле в его танце повсюду видны следы геноцида. Мне даже доставляет удовольствие это понимать. Он жрет себя. Мне-то только остается тихонько скулить, потираясь налившимся членом об дверь. Мне все это больно до невозможности, то ли противно. Ко мне притягивает людей, у которых на ладонях написана собственная смерть. Тэхен вздрогнул. Мне хотелось выть. Конечно, меня возбуждала его первородная ненависть.       У меня под рукой на мелко подрагивающем хуе все хлюпает, за это брат и называл меня хорошей девочкой. Меня эта квартира задушила, мне бы головой в окно, но там сидит мое отражение, даже когда в комнате меня нет. У меня нет безумия ни в крови, ни во взгляде. Я может и совсем обнищал внутри одичалых комнат. Но когда я моргаю настолько быстро, насколько способен, я знаю, я могу наблюдать за тем, как на доли секунды, отражение в зеркале отстает от меня. К чёрту, да у нас просто игра – кто сожрет себя быстрее. Я же просыпаюсь каждую ночь от криков из-под кровати, у меня царапается нутро и раздирают спину. Я просыпаюсь каждый раз от этой фантомной боли. Она меня грызет, кажется настолько странной, что меня это выедает. Я дышу через раз, меня пропарывает прямо по нервным окончаниям, только болит все равно где-то не там. Эта боль существует вне моего тела. Когда кишки достают из брюшной полости, они все ещё живы. Я просыпаюсь от того, что буквально вытягиваю себе органы, сразу хватаясь за них руками. А пальцы у меня соскальзывают. Я не ем иногда по несколько дней, и в руках у меня склизкие, полупрозрачные трубки, сквозь которые я вижу комнату. Разве я их вытягиваю не в попытке сожрать себя? Так что я, наблюдая за тем, как он грызет свою ладонь до кости, дрочил, только боясь, что по этим картонным стенам он услышит, как капли смазки падают на пол. Он жрет себя. Эта мысль приносила мне странное удовлетворение.

***

Мой мир сам по себе значит пропитание.       Мне хотелось услышать от Тэхена что-то вроде признания, но он только одаривал меня ленивыми ласками, будто делая одолжение. С недавних пор он стал все время ходить по квартире, даже когда его нет дома. Распороть бы его, а не напороться случайно. - Соседи смеются надо мной. – Тэхён поднимает взгляд, и глаза у него блестят толи от моих слов, толи от того, что ногти у меня выкрашены в бледно-розовый лак, - Я их спросил, не мешают ли им звуки ночью, а они мне говорят, что ничего не слышно. У меня одежды по минимуму, шортики и футболка с носками, чтобы лучше было видно шрамы. - Я же кричу по ночам? Тэхен прошелся по мне некрасивым взглядом красивых глаз. - Кричишь. - Кричу, - я кивнул, - да и квартира сама не тихая. Хотя они и раньше не признавались, когда я с братом жил. Ну, - днём мне спокойно дышится, хочется плакать от облегчения, - как не признавались. Стыдно наверное просто было, никому в такую гниль лезть не захочется. Мы же потом с братом всё вдвоем жили, да и не водили почти никого. Не настолько часто, по крайней мере. Настоящая скверна, на самом деле. Я может и храбрюсь, но от такого греха не отмыться, его во мне уже больше, чем чего-либо другого. Может ему эта гниль на моем лице и нравится? Тэхен улыбнулся мне, как ребенку, но вышло всё равно как-то жестоко.       Таймер в его психохимическом лице подходил к концу, кожа подрагивала от внутреннего напряжения. Мне бы перестать таскать на себе всю грязь этого дома, только я как улитка, раскатал свою кожу по стенам своего жилья и ношу его у себя за спиной. Получается какой-то круговорот – я симбиотически привязан к тому, что поглощает меня.       Соседи смеются надо мной. Говорят, в моей квартире по ночам тихо, и не скажешь, что там кто-то живет. Они меня ненавидят, только и знают, что надо мной издеваться. Тэхён говорил, он иногда разговаривает с ними на лестничной площадке, когда ждет лифт. Но со мной они не разговаривают, только и знают, что ищут способ унизить меня. Когда я их спрашиваю, отвечают – «какой такой Тэхён?». У меня жизнь завязана на клейме мрази, так что им вообще от меня надо. Людьми я себя окружаю как удавкой, в надежде, что однажды они стянутся петлей и погубят меня. Я посмотрел на застывшего Тэхена. Очевидно, поэтому меня и тянет к людям, в которых от оружия больше, чем от человека. С такими рядом невозможно оставаться не оставаться сумасшедшим. А хён всё равно говорил, что вместо глаз у меня пулевые ранения. Яблоко от яблони, что я ещё могу сказать.       Его палец висел на шмотье мяса, распухший по краям ободранных ранок, как какое-то многоногое насекомое, так и не выгнивший до конца. Бля, неужели весь он правда был просто ловушкой для собак. Не хочу я признавать, почему мои собственные руки обглоданы. Мне эта грязь родная, а потому совсем неинтересна. Я только помню, как смотрю на свою ладонь, и толи от моего взгляда, толи от кипятка в сто градусов, клочками облазит моя кожа, буквально выскальзывает с руки, оставляя липнущее изнутри мясо. А я снова чувствую будто чужую боль.       Мне у Тэхена между ног так сладко, что сводит кости, глотку по шву пропарывает, как хорошо. У него пальцы на вкус как объедки, он и пихает то мне их за щёку лишь за тем, чтобы показать, где мое место. Только вот вкус скверны на земле мне хорошо знаком, я привык к тому, что бог мне сам является прокормом. - Соседи смеются надо мной, - повторяю я, выпуская его хуй изо рта, - все надо мной смеются, и ты тоже. – руки у меня разорваны, состоят будто из отдельных частей, ничего в них цельного нет. Они похожи на Тэхеновы. – Ты надо мной смеешься. Даже ведь не думаешь, что я не знаю. Ты меня тоже самому себе кормишь по кусочку. Обожрать бы себе ещё и губы. Хен говорит мне, что язык у меня способен довести до оргазма, но никуда больше он меня не приведет. Откусить бы его под корень. Тэхен был бы доволен мной бесконечно. А соседи только смеются надо мной и кричат из-за стен: какой такой Тэхён? - Боже, я так близко… хочу тебе в глотку. – он может ударить меня по голове или выебать прямо сейчас, да хоть до седьмого круга. Мне плевать. Я из этой квартиры никуда не выхожу, ибо я и есть её стены. Этот дом построен на моей собственной плоти. Он кончает, только мне наплевать, сперма или сгустки первородной материи, боже, правда, мне поебать настолько, пусть подаст мне хоть пюре из моих же зубов, я всю жизнь ел с чужих рук. У меня предательство собственной семьи запечатано прямо в теле, так что не то, чтобы я его любил, и не то, чтобы я мог простить себя за это. Так куда мне бежать от самого себя. Этот голод – всего лишь моя данность. И поэтому когда он говорит мне: - Приятного аппетита. Мне только остаётся это проглотить.