Стёртая

Процедура обработки довольна проста: меня сканируют, фотографируют и взвешивают. Потом снимают отпечатки пальцев. Выпуск – дело другое. Сопровождающая медсестра объясняет, что я должна поздороваться с папой и мамой, потом мы подпишем кое-какие документы, станем одной большой и счастливой семьей и будем жить долго и счастливо. Есть только одно проблема, и я, конечно, замечаю ее сразу: что, если они посмотрят на меня и откажутся подписывать бумаги? Что тогда? - Стой прямо! И улыбайся,- шипит медсестра и толкает меня за порог. Изображаю широкую улыбку, хотя и знаю, что толку от нее никакого: напуганная и несчастная, я не стану вдруг прекрасной и счастливой – скорее буду выглядеть слабоумной. Останавливаюсь у двери. А вот и они. Я почти ожидаю увидеть их такими же, как на фотографии, в той же одежде, как кукол. Но нет, одеты они по-другому, и стоят в других позах, и детали бросаются в глаза и требуют внимания: всего слишком много, и все грозит отбросить меня в красную зону, хотя в моих венах еще держится «хэппи джус». В ушах звучит усталый голос учительницы, снова и снова, как будто она стоит рядом, повторяющей одни и те же слова: «Не все сразу, Ника. По шажочку». Я сосредотачиваюсь на их глазах и оставляю все остальное на потом. У папы они серые, непроницаемые, спокойные; у мамы – мягкие, светло-карие, в крапинку, нетерпеливые, как у доктора Лизандер, ничего не пропускающие. И моя сестра... Глаза у нее широкие и темные, почти черные; смотрят на меня с любопытством. Кожа – словно шоколадный бархат, теплая и как будто светится. Когда, несколько недель назад, прислали фотографию, я спросила, почему Марго так не похожа на родителей, и получила резкий ответ, что, мол, раса не важна и обращать на это внимание или комментировать в нашей восхитительной Центральной Коалиции считается непристойным. Но как можно не видеть? Втроем они сидят на разных стульях за столом напротив еще одно мужчины. Все смотрят на меня, но никто ничего не говорит. Моя улыбка все более и более ощущается как нечто неуместное, как зверек, который умер и остался на моем лице приклеенной, мертвой гримасой. Потом папа соскакивает со стула. - Вероника, мы так рады принять тебя в нашу семью.- Он улыбается, берет меня за руку и целует в щеку. Щека у него колючая, а улыбка теплая, настоящая. Мама и Марго тоже встают. Они окружают меня, все высокие, на несколько дюймов выше меня с моими пятью футами. Марго берет под руку и гладит по волосам. - Какой чудный цвет, как топленое молоко. И такие мягкие! Мама тоже улыбается, но ее улыбка ближе к моей Мужчина за столом откашливается и шуршит бумагами. - Распишитесь, пожалуйста. Мама и папа ставят подписи там, где он указывает, и папа протягивает ручку мне. - Распишись здесь, Вероника.- Мужчина указывает на пустую строчку в конце длинного документа. «Вероника Кошелев» напечатано ниже. - Что это?- Слова выскакивают раньше, чем я успеваю вспомнить постоянное наставление доктора Лизандер: «Прежде подумай, потом говори». Мужчина за столом вскидывает брови – на его лице поочередно отражается удивление и раздражение. - Стандартный договор о переводе из принудительного лечения на отбывание наказания без заключения. Расписывайся. - Можно сначала прочитать?- спрашиваю я, идя на поводу треснувшего упрямства, хотя другая часть меня уже шепчет: «плохая идея». Он щурится, потом вздыхает. - Да. Можешь. Остальным предлагаю подождать, пока мисс Вероника воспользуется своими законными правами. Листаю страницы, но их дюжина, и строчки теснятся и расплываются перед глазами, а сердце начинает грохать быстрее. Папа кладет мне руку на плече. Я оборачиваюсь. - Все в порядке, Ника. Продолжай,- говори он спокойно и одобряюще. Отныне я должна слушаться его и маму. И тут мне вспоминается все, что терпеливо объясняла последнюю неделю медсестра: это часть того, что записано в контракте. Я краснею и ставлю подпись: Вероника Кошелев. Уже не просто Вероника – это имя выбрала администратор, когда я только-только открыла глаза в этом учреждении девять месяцев назад. У нее была тетя с такими же, как у меня, зелеными глазами. И теперь у меня есть собственная фамилия, потому что я – часть этой семьи. Это тоже указанно в контракте. - Позвольте, я возьму.- Папа поднимает мою сумку. Марго берет меня под руку, и мы выходим через последнюю дверь. Выходим, оставляя за спиной все, что я знала. Выезжаем из подземного паркинга по спиральному рампу. Мама и папа рассматривают меня в зеркало. Что ж, я тоже их рассматриваю. Может быть, думаю, как так случилось, что у них две такие не похожие друг на дружку дочери и что с цветом кожи, обращать внимание на который не положено, тоже ничего не поделаешь. Марго сидит рядом со мной на заднем сиденье. Высокая, грудастая – ей девятнадцать, и она на три года старше меня. Я маленькая и худенькая, у меня легкие блондинистые волосы; у нее они темные, густые и тяжелые. Она – потрясная, так один из медбратьев отзывается обо всех медсестрах, которые ему нравятся. А я... Ищу слово, противоположное тому, какая Марго, и не нахожу ничего подходящего. Может быть, это и есть правильный ответ. Я – чистая страница. Ничего интересного. На Марго свободное красное платье с длинными рукавами, но один рукав подтянут, и я вижу ее «Лево». Смотрю и от удивления хлопаю глазами: так она тоже Зачищенная. «Лево» у нее более старой модели, шире и толще. Мой – тонкий, на золотой цепочке и похож на часики или браслет, но это, конечно, никого не обманывает. - Я так рада, что ты моя сестра,- говорит она, и этому можно верить, потому что большие цифры на экране показывают 6.3. Подъезжаем к воротам. У ворот охрана. Один из охранников подходит к машине, другие наблюдают из-за стекла. Папа нажимает кнопки, и все окна и багажник открывается. Мама, папа и Марго подтягивают рукава и высовывают руку в окна. Я делаю то же самое. Охранник смотрит на папины и мамины запястья – на них ничего нет – и кивает. Потом подходит к Марго и подносит к ее «Лево» какую-то штуку Штука пищит. Он повторяет процедуру с моим «Лево» - прибор тоже пищит. Охранник заглядывает в багажник и опускает крышку. Шлагбаум поднимается, и мы проезжаем. - Ника, чем бы ты хотела сегодня заняться?- спрашивает мама. Мама круглая и колючая. И нет, это нисколько нелепо. Пусть она мягкая и полненькая, но глаза у нее острые, а слова резкие, отрывистые. Машина сворачивает на дорогу, и я оборачиваюсь. Больничный комплекс знаком мне только изнутри. Он длинный и высокий. Бесконечные ряды маленьких зарешеченных окон. Высокая ограда, башни с охранниками через равные промежутки. И... - Вероника, я задала вопрос! - Я... не знаю. Папа смеется. - Конечно, Ника, не беспокойся. Разумеется, Вероника не знает, чем ей хотелось бы заняться, ведь она не знает, чем можно заняться. - Перестань, мама.– Марго качает головой.- Давайте поедем домой. Пусть Ника немного обвыкнется, как и сказал врач. - Конечно, врачи ведь знают все,- вздыхает мама, и у меня такое чувство, что они продолжают какой-то давний спор. Папа смотрит в зеркало. - А тебе известно, Ника, что пятьдесят процентов врачей заканчивали школу с худшими оценками? Маргарита смеется. - Ну ты и скажешь,- говорит мама, но тоже смеется. - А вы слышали про доктора, который не мог разобраться, где право, а где лево?- Папа заводит длинный рассказ о врачебных ошибках, и мне остается только надеяться, что в нашей больнице ничего такого не случалось. Но вскоре я забываю обо всем на свете и о том, что они делают и говорят, и только смотрю в окно. Лондон. В голове начинает складываться новая картина. Новая Лондонская больница отступает, сливается с окружающим ее морем. Бесконечные дороги, машины, здания. Некоторые, вблизи больницы, потемневшие, с заколоченными окнами; в других жизнь бьет ключом. Белье на балконах, какая-то зелень, занавески трепещут на ветру. И повсюду – люди. Одни едут в машинах, другие идут по улицам пешком. Толпы людей, а еще магазины и офисы, и в них тоже люди, спешат во всех направлениях, не обращая внимания на охранников, которых все меньше и меньше, чем дальше от больницы. Доктор Лизандер много раз спрашивала меня об этом. Откуда у меня это стремление наблюдать и все знать, запоминать и организовывать все отношения и положения? Не знаю. Может быть, мне не нравится ощущение пустоты. Вокруг так много недостающего, того, что нужно исправить. В те дни, когда я только училась ходить, ставить одну ногу перед другой и не падать, я обошла все, какие только могла, этажи больницы, сосчитала их и нанесла на карту в моей голове. Я могла найти любой сестринский пост, любую лабораторию, любую палату с завязанными глазами. Я и сейчас могла бы закрыть глаза и все ясно увидеть. Но Лондон – другое дело. Целый город. Чтобы составить карту, пришлось бы пройти по каждой улице, а мы, похоже, едем по прямой к «дому», деревне в часе езды к западу от Лондона. Конечно, в больничной школе я видела карты и картины. Каждый день в течение нескольких часов нас пичкали общими знаниями, выкладывая в наши пустые головы мозги столько, сколько они могли принять, готовя нас к выпуску. Сколько именно – зависело от разных причин. Что касается меня, то я схватывала все, запоминала каждый факт, зарисовывала и записывала каждую деталь в блокнот, чтобы не забыть. Большинство других не были столь восприимчивыми. Они только улыбались полусонно всем и всему. Когда нас зачищали, удовлетворенность и согласие в наших психологических профилях поднимали до верхних значений. Что касается улыбок, то у меня и повышать было нечего ввиду исходного отсутствия.