Стёртая

- Вы где были? – скрестив руки на груди, мама встречает нас у двери. - Я же тебе говорила, ходили гулять, - отвечает Марго. Мы проходим в дом и разуваемся. - У вас грязная обувь. Вы же не одни ходили по тропике? Я тебе говорила, что там небезопасно. - Конечно, не одни. – Марго поворачивается к маме спиной и закатывает глаза. - Вероника? Это правда? – Мама смотрит на меня глазами рассерженного дракона. - Да, - подтверждаю я. И действительно, с нами же был Адиль. Правда, возвращались мы без него, но ведь мама не об этом спрашивала. - Слушайте меня, обе. Вы знаете, что оставаться без сопровождающих вам небезопасно. Вы не способны защитить себя. Марго кивает, а я вспоминаю уроки личной безопасности в больнице. Это относится ко всем Зачищенным. Ты не можешь защитить себя и не можешь напасть на другого, а значит, тебе нужно быть особенно внимательным и осторожным. Но что такого там, на тропинке, кроме деревьев? - Вас так долго не было. Я беспокоилась. И с папой едва не разминулись, - продолжает она, и я только теперь замечаю, что она стоит в прихожей около чемодана. Руки сложены на груди, и мне вдруг бросается в глаза, что кожа у нее какого-то странного, зеленоватого оттенка... как у дракона. Если немного напрячь воображение, в морщинках надо лбом и вокруг глаз можно обнаружить чешуйки. А что это? Уж не идет ли дымок из ноздрей? - Что такого смешного, мисс? – обращается ко мне мама. Принимаю серьезный вид. - Ничего. Извини. - Оставь эту бедняжку в покое, - доносится из соседней комнаты папин голос. Маргарита проходит через комнату и целует его в щеку. Я не знаю, что делать и остаюсь у двери. - Проходи, Ника. Садись. Расскажи, как прошел день, а я расскажу, как прошел мой. Мы обмениваемся нехитрыми историями. Порезанный палец, визит медсестры Любы, прогулка – ему интересно все, что со мной случилось. Как и мне, что случилось с ним. Папа работает с компьютером и много путешествует: устанавливает и тестирует новые системы. В поездку он собирается и сейчас, а вернется только к субботе. Через целых пять дней. Потом папа рассказывает мне о своих родственниках. У него две сестры, и одна из них собирается навестить нас в субботу с сыном, так что я смогу с ними познакомится. Вторая живет далеко, в Шотландии, и мы вроде бы планируем съездить к ней следующим летом. У мамы родственников нет: она была единственным ребенком в семье, и ее родители погибли в автомобильной аварии. Маме тогда едва исполнилось пятнадцать. Позже вечером, перед тем как ложится спать, я достаю из ящика спрятанный под папкой рисунок. - Марго, это... – я поднимаю листок, - доктор Лизандер. А почему ты так удивилась, что я ее знаю Маргарита берет у меня рисунок и пожимает плечами. - Какая страшная! - Бывает и страшная, а бывает и нормальная. - Я бы с удовольствием поработала с ней, когда стану медсестрой, - она потрясающая. - Почему? - А ты не знаешь? Это ведь она все начала. Я имею в виду Зачистку. Она ее изобрела. Нам про это в школе рассказывали, на уроке. Я смотрю на рисунок, на глаза под тяжелыми веками, которые смотрят на меня. Того, о чем сказала Марго, я не знала. Или знала? К доктору Лизандер все относились с почтением и боязнью, ее избегали. В больнице у всех Зачищенных был свой наблюдающий врач. Моим была она. Но почему - раньше я и не думала об этом – в ее приемной никогда не было никого, кроме меня? Никто из тех, кого я знала, ее не видел. Если доктор Лизандер такая важная особа, с чего бы ей заниматься мной? В больничной школе нас знакомили с основами Зачистки. Мы все были преступниками, приговоренными к стиранию памяти и личности, чтобы начать все сначала. Дальнейший ход процесса закрепления обеспечивал специально установленный прибор, «Лево», который снимали по достижению нами двадцати одного года. Таким образом, Зачистка – это второй шанс, избавивший нас от тюрьмы или снявший с электрического стула. Но в тюрьме, по крайней мере, знаешь, кто ты такой. На электрическом стуле, если ты совершил что-то особенно плохое, времени ни на что уже нет. Кусаю губу. - У тебя никогда не возникало желание узнать? - Узнать что? - Почему тебя зачистили. - Нет. Если прошлое невыносимо, зачем это ворошить? Я пожимаю плечами. Затем, что оно мое. - Во всяком случае, теперь понятно, что случилось с твоими рисунками. - Неужели? - Их, должно быть, забрали охранники, когда ты выходила из больницы. Они там не хотят, чтобы кто-то знал, как выглядит доктор Лизандер или другие работники больницы и как там внутри все устроено. Это слишком опасно. В голове смешивается все, что я когда-либо слышала: передававшиеся шепотом слухи, обрывки разговоров, долетавшие издалека громкие ночные звуки. Охранники и башни. Сгоревшие здания. - Из-за террористов? - Точно. Марго выключает свет, и вскоре я слышу ее ровное дыхание. Она спит. Марсик сворачивается у меня в ногах. Итак. Доктор Лизандер – важная особа, и мои рисунки забрали, чтобы мир не видел ее лица. И вот теперь я нарисовала ее снова. Может, стоит спрятать рисунок получше? Такого сходства у меня еще не получалось. Хотя я и пользовалась не той рукой. Я одна в каком-то тесном месте. Вокруг лес. Темно, но в правой руке у меня фонарик. Сижу, скрестив ноги, на полу. Здесь холодно и сыро. Хочется есть. Ноги затекли, и вытянуть их некуда, но это неважно. Листы лежат на коленях, прижатые какой-то деревяшкой. Карандаш летает по бумаге, исполняя известный только мне магический танец, создавая воображаемое магическое место, такое далекое от этого в пространстве и времени. Место, в котором я хочу быть. Я поглощена тем, что делаю, и поначалу не слышу шагов на лестнице у меня над головой. Выключаю фонарик и задерживаю дыхание. Шаги останавливаются ненадолго внизу, потом слышатся снова, приближаются к моему тайному убежищу. Надо что-то сделать, спрятать рисунки, но я застыла, как камень. Свет бьет в лицо. Слепит глаза. - Вот ты где. Я молчу. Он видит все: рисунки, карандаш. Руку, которая его держит. - Вставай! – бросает он. Выбираюсь из убежища, щурясь от бьющего в глаза света. - Ты знаешь, что и почему. Знаешь, насколько это важно. И все равно не слушаешься. - Простите. Я больше не буду. Обещаю! - Хватит с меня твоих обещаний. Тебе нельзя верить. В его голосе сожаление, даже печаль. - Дай мне свою левую руку. Я не даю, и он сам ее хватает. - Жаль, но тебе нужен урок. Я даже почти не верю, что ему действительно жаль, когда он ломает мои пальцы, один за другим, кирпичом.