deja vu

it might take some friends and a warmer shirt but you don't get thick skin without getting burnt

– Он сказал, что не хочет меня бить, – Марк, развалившись на джеминовом диване, выпускает в потолок струи дыма от табачной самокрутки. – Не хочет, понимаешь? Он думает, что может это выбирать. – Да уж, – Джемин, сосредоточенно печатающий что-то на своем стареньком ноутбуке, присвистывает в ответ. – И что ты будешь делать? – Вот я и хотел у тебя спросить. Марк докуривает до середины, а тоска его меньше не становится, и паника следом за ней возрастает, потому что времени так мало, а отчаяния – так много, и кажется, это – тот самый случай, когда поступать безрассудно – единственный вариант. А поступать безрассудно Марк Ли умеет хорошо как никто другой. – Что если мы его похитим? – он приподнимается и смотрит Джемину в спину, серьезно-серьезно. – Из того… подвала… или откуда там. Где его будут выводить из строя. Последние слова кромсают на части тишину, Джемин вздрагивает и замирает с занесенными над клавиатурой руками. Сглатывает тяжело, смотрит через плечо: – Ты серьезно? – Ага. Ну же, Джемин-а, ты ведь мой лучший друг еще с парты средней школы, ты знаешь меня, ты знаешь, что в большинстве моих действий нет логики, и если я хочу сделать что-то, я хочу сделать это прямо сейчас, и я делаю это, даже если оно стоит мне остатков всего. – Я правильно понимаю, ты хочешь украсть робота-девианта, потому что ты в него… влюбился? – Ага. Звучит как дерьмовый сюжет какого-то хайтек-боевика. Но Марк знает, что никогда не сможет найти кого-то хотя бы отдаленно похожего на Донхека: на его медовую кожу, летние закаты над Чеджу, взгляд, за который можно умереть; взгляд перед поцелуем. Это все было искусственным, картинным, старательно кем-то воссозданным, но теперь оно – настоящее, живое, трепещущее в грудной клетке, и Донхек весь – человеческий, даже если продолжает состоять из схем и контактов. Иронично, что Марк прежде ни в ком не ощущал столько жизни, сколько в Донхеке, который перед каждым их поцелуем прикрывал глаза и едва-едва растягивал губы в улыбке. До него Марку никогда не улыбались в поцелуи. – У тебя же есть связи в полиции, ты сможешь что-то наплести им, прикрыть меня, провести под прикрытием в зону утилизации. Что-нибудь. – Слушай, приятель, я, конечно, очень классный, но не всесильный. Марк вздыхает, ослабевшим жестом руки роняя истлевший косяк в кружку из-под кофе. – Тогда я сделаю это сам, – шепчет он, вновь размазывая себя по спинке скрипучего дивана. В мыслях и памяти только – Донхек; искусственный фиолетовый свет их приватной комнаты в безжизненной полутьме пиксельного города, их касания и поцелуи, самые живые и юные во всей этой свалке ржавого металлолома под названием Сеул. – И плевать, чего мне это будет стоить. / У Марка никогда не было чего-то ценного настолько, чтобы он всерьез боялся это потерять. Да и, по сути, все, что у него есть сейчас, – его тесная съемная квартира с выходящими во внутренний двор дома окнами, треснувшие стекла, пыльные ковры, купленные, наверное, еще в прошлом веке, пачки лапши, которыми забиты все кухонные тумбочки, сломанный старый телевизор и, конечно же, одиночество, – он заработал не сам, это все как будто существовало еще до него и даже до самого начала времен. Но даже так – Донхека ему некуда привести и нечего ему показать. Однако Марк все равно делает это: становится уличным котом, несчастным, мокрым, облезлым, но проворным; прячется в капюшоне худи, будто высококлассный хакер или шпион из супергеройского фильма, протирает спиной наружные стены клуба, ошивается возле заднего хода и успевает выкурить две сигареты, пока не видит Донхека. Его грубо выволакивают на улицу, еле живого (Марку хочется считать его живым), одетого в какие-то грязные тряпки, толкают в спину, заставляя идти в сторону большого грузовика, в котором его уже ждут еще несколько подлежащих утилизации моделей, таких же девиантов, как он. – Давай за ними, – Марк забирается на пассажирское, когда вовремя подъезжает задержавшийся на работе Джемин. – Только, ради бога, не пались. – Не могу поверить, что вообще делаю это все, еще и бесплатно, – Джемин крепче сжимает руки на руле, пока они неторопливо плывут по размытой дождем ночной дороге, и Марк не сводит взгляда с едущего впереди грузовика, смотрит до боли пристально и неотрывно, как будто он может в любой момент исчезнуть из виду или раствориться в воздухе. – Их везут на свалку роботов, – вслух замечает Джемин, по всей видимости узнавая маршрут из светящихся в темноте придорожных знаков. – Жуть какая. Я был там единожды по рабочим делам. У Марка стынет кровь в жилах. – Сильно плохо? – Не то слово. – Черт. Донхек просто не заслуживает там быть. Не заслуживает быть разобранным на части и сброшенным в бездну, из которой нет выхода. Не заслуживает превратиться в груду ржавеющего металла, до которого никому нет дела. Он не достоин такой гибели. Он достоин самой прекрасной жизни на свете. Своего собственного Эдема. Марк сквозь прорехи в джинсах царапает колени до крови. Я спасу тебя, я спасу тебя, я спасу тебя, я спасу… потому что ты нужен мне. – Как мы проберемся туда? – не своим голосом спрашивает он, не отрывая взгляда от шоссе. – Есть какая-то схема? Карта? Обходные пути? Джемин растянуто, тяжело, шумно вздыхает в ответ. – Судя по тому, что я сумел разузнать, охраны там не очень много, да и те роботы, которые спят, пока не получат приказ. Никому нет дела до неисправных андроидов, и это, в какой-то мере, нам на руку. Марк только нервно сжимает губы в тонкую линию, ничего не говоря; не то чтобы услышанное его успокаивает, точно так же, как не успокаивает и мысль о том, что им, скорее всего, придется действовать спонтанно. Ночная дорога плывет перед глазами, дрожит бликами фонарей, мир балансирует на грани реальности и бесконечного сна, вдали показывается бездна, неживая, но каким-то образом вселяющая невыносимый ужас. Джемин немного замедляется, беспокойным взглядом следя за дорогой, Марк с ногами забирается на сидение, обнимая колени. Он попал в самый страшный кошмар своего детства. Сам превратился во все, чего боялся и избегал. Считать до десяти и обратно не помогает. Кровь закипает в жилах, сердце стучит в висках. Как же страшно, страшно, страшно… Они останавливаются, глушат мотор, молчат. Марк сидит неподвижно, неотрывным взглядом пялясь сквозь мутное стекло на дорогу, пока Джемин не толкает его легонько в плечо. И не отдает пистолет. – С ума сошел? – отдернув руку, как от огня, Марк смотрит на друга испуганным взглядом. – Я ведь даже никогда не стрелял. – Все бывает впервые, – хмыкает Джемин и одним ловким движением таки подсовывает ему пистолет. Ствол неприятно холодит дрожащую ладонь, Марк поначалу даже боится крепче сжать пальцы. – Это не стрелять – а просто напугать. На всякий случай. Какой у нас план? – У нас есть план?.. – Марк прячет пистолет в карман худи. – Если нет, то стоит придумать его прямо сейчас, пока еще не стало слишком поздно, – хмыкает Джемин. Шестеренки в марковой голове крутятся с сумасшедшей скоростью: план. План, план, план. Он вообще не думал ни о каком плане, когда затевал это все. В голове только горело самым горячим синим пламенем, жгло изнутри, оставляя за собой лишь бесплодные земли: как я буду жить, если потеряю его? – Плевать на план, – и Марк буквально выбрасывается из машины на асфальт, пряча голову в широком капюшоне, под мелкий моросящий дождь. Что у меня вообще останется? – Идиот, – шипит Джемин, но выходит следом за ним, автомобильные фары гаснут за их спинами, тонет в вязкой темноте дорога, и впереди только – огни автострады, далекие-далекие, яркий свет редких фонарей у бездны, отдаленные звуки чего-то, похожего на сварку, только искр не видно. Они подбираются ближе, и сначала все в порядке, только пахнет металлом и почему-то жженым сахаром, и Марк ловит себя на мимолетной мысли, что такой характерный запах, наверное, имеет кровь андроида, и его желудок вмиг скручивает узлом от тошноты. – Все в порядке? – шепотом уточняет идущий чуть позади Джемин, кладя одну ладонь ему на плечо. – Да, – кивает Марк, но в голове его происходит настоящий апокалипсис. Он проигрывает сотни возможных сюжетов, сценариев, некоторые из них – особенно печальные, беспросветные, те, в которых даже не существует плана «Б», а отчаяние заполняет собой все, без остатка, как река, вышедшая из своих берегов. Донхека помотает. Это точно. Когда (если) они увидятся, он не будет тем красивым андроидом с витрины, прекрасной куклой, спрятанной за глянцевым стеклом, недостижимой вершиной, которую Марк помнит отчетливо, которая до сих пор прячется под его веками всякий раз, как он закрывает глаза. Стопка учебников, еще университетских, по механике, робототехнике, физике… несколько часов беспрерывной работы, не разгибая спины, и, вполне возможно, Марк сможет вернуть Донхека в его первоначальное состояние. Если там еще будет, что возвращать. – Хоть бы они ему ничего не сделали. – Скорее всего, просто отключат, – хмыкает Джемин. – Сильно сомневаюсь, что будут переплавлять. Максимум – руки, ноги оторвут, но их легко можно будет заменить новыми подходящих моделей. Он говорит что-то еще, но превращается для Марка в рвущееся помехами радио где-то на фоне. Плевать. Плевать, плевать, плевать на оболочку, плевать на тело, все эти механизмы, кнопки, платы, сплавы. Главное – оставить то, что там, в голове, под мигающим желтым светом диодом, чтобы оно не разлетелось по ветру мелкими мотыльками, чтобы выжило, и Марк спасет этого Донхека в собственных ладонях, даже если изрежет их в кровь и обожжет, – он сделает это, если понадобится. Из общего потока шипящего джеминова шепота Марк вырывает слова: – … скорее всего, отправят на сортировку сначала. Там можно будет его перехватить. – Это как почта, все пути из которой – только в могилу, – Марк усмехается, нащупывая пистолет в кармане и крепко-крепко сжимая его в ладони. – Или, в их случае, в бездну. / Даже издалека он видит донхековы напуганные глаза. Наверное, и сами люди едва ли могут смотреть так, что уж говорить о роботах, которые априори не способны проявлять никаких эмоций: ни страха, ни волнения, ни трепета, ни влечения, ни тяги, – ничего из этого, но это все каким-то чудом уживалось в Донхеке все это время, и уживается прямо сейчас, когда он видит Марка, наконец-то видит Марка, будто между ними пропасть не в двадцать часов, а в двадцать лет, и размыкает свои налившиеся кровью губы, эту бархатную материю, в вожделении и преданности, чтобы ничего не сказать. Марк смотрит на него из-под капюшона и кладет палец на пистолетный курок. В грязно-желтом холле за его спиной – мокрые следы кроссовок на полу. Надоедливо мигает неисправный потолочный свет. Джемина Марк оставляет на улице, пока сам пробирается на этот склад, так называемую сортировку неугодных, вышедших из строя, что-то почувствовавших. Прежде у них не было шанса как следует обсудить, что Донхек почувствовал к Марку, но сейчас в этом уже нет нужды, потому что все само по себе читается в его испуганных глазах. Донхек боялся больше никогда не увидеть Марка, как сам Марк боялся всякий раз, покидая неоновое здание клуба без гроша в кармане и малейшей уверенности в том, что сможет поесть хотя бы пресный рис завтра. А все потому, что ему нужно было к Донхеку. Коснуться его, робота, машины, созданной с единственной целью – молча и покорно удовлетворять каждого, кому он придется по душе; и по карману. Марк пахал как проклятый на всех работах, которые мог найти, он отказался от всего, чем прежде жил, просто чтобы уединяться с Донхеком в той чертовой коробке, целовать его, самого живого из всех, с кем он был прежде. И ты нужен мне, я клянусь. Марк прижимает указательный палец к дрожащим нервно губам – «Ни звука», – пока выглядывает из-за угла коридора, и Донхек только кивает, почти незаметно, а потом муторный горбатый рабочий хватает его за локоть и уводит прочь резким рваным шагом, и Марк знает, что Донхек хочет задержать на нем взгляд до последнего, но не делает этого, потому что понимает, что нельзя. Потому что понимает. Он всегда понимал все. Он понимал Марка, даже когда тот не понимал самого себя. «Я не буду тебя ломать». «Но ты можешь». Марк ступает по его невидимым следам, крадется, он знает, что его засекает каждая чертова камера видеонаблюдения, знает, что времени остается ничтожно мало, и знает, что творит нечто несусветное и безумное, нечто, что ему прежде не смогло бы даже присниться, как плохое-плохое кино, дешевенький боевик с дерьмовыми спецэффектами. У Марка дрожащие и мокрые от дождя руки, пистолет, из которого он не умеет стрелять, и что-то очень живое и подвижное в сердце, что-то, разросшееся до той степени, в которой способно вот-вот разорвать в щепки свою клеть. Я не буду тебя ломать. «Пожалуйста, не ломай меня». Марк пользуется моментом, когда Донхека оставляют одного в какой-то тесной каморке склада, так самонадеянно и наивно, как будто он никуда не сбежит. А он – сразу же рвется вперед, прочь от кучи металлического хлама за своей спиной, хлама, который когда-то, наверное, был чем-то живым, – и прямо в проеме врезается в Марка, в его юношески неспокойное тело, и Марк детонирует, в одну чертову секунду, сразу, залпом, и ток простреливает его до самых кончиков пальцев, когда он встречается с донхековым взглядом так близко, а из головы мигом вылетают все до последней мысли. – Марк, – и этого достаточно, чтобы сдаться. Шепот прямо в губы: – Они сказали, что я неисправен. – Мы починим тебя, – Марк хватает его за руку, не особо задумываясь о том, что, быть может, Донхека и не нужно чинить. – Я обещаю. Но сейчас нам нужно сваливать отсюда поскорее. Донхек только заторможено кивает в ответ, его диод – неспокойно дрожащая желтая лампочка; Марк борется с желанием разглядеть каждую донхекову черту и отворачивается, бросаясь прочь по коридору и за запястье таща Донхека за собой. Оглушающая сирена срывается им прямо на головы: внимание, нарушение порядка, внимание, найти и устранить, найти и устранить, найти и… В одной ладони – пистолет, в другой – донхекова ладонь, пока они скользят к выходу из здания по мокрой грязно-желтой плитке, и Марк не думает ни о чем, вообще ни о чем, и одновременно – обо всем на свете, потому что никогда прежде он даже предположить не мог, что в его жизни будет происходить что-то такое. И правда. Плохое-плохое кино. Джемин уже заводит мотор, дверцы машины распахнуты, когда Марк жестом почти грубым (не думает, не думает, ни о чем не думает) толкает Донхека на заднее сидение, а сам оборачивается и стреляет себе за спину несколько раз подряд, хаотично, наверняка даже не попадая ни в кого из бегущих за ними охранников. Но охранники – роботы, им плевать на эти человеческие пули, и все, что Марку остается – забраться в машину, которая уже на ходу, захлопнуть дверцу, стянуть с головы капюшон и только в эту самую секунду осознать, что прежде он совсем не дышал. – Твою мать, – это говорит Джемин. – Ты просто отшибленный придурок. – Я знаю, – задыхаясь, Марк откидывает голову назад, беззвучно молится тому, кого не знает, пока они несутся вперед по ночному шоссе, в никуда, и дорога размыта, и завтра марково лицо наверняка будет во всех городских объявлениях о розыске, но сейчас на это – плевать-плевать-плевать, потому что есть Донхек, и ему, наверное, холодно. – Тебе холодно? – спрашивает Марк, оборачиваясь и глядя на него через спину сидения. – Он же… – встревает Джемин, но почти сразу замолкает, прикусывая язык. Но Марк знает, что он хотел сказать. – Если честно, немного, – признается Донхек дрожащим голосом, и Марку не нужно больше ни слова, чтобы через голову стянуть с себя худи, оставаясь в одной футболке, и передать ее Донхеку. – Это не ваш человеческий холод, но мы тоже ощущаем его в какой-то мере, просто на другом уровне. Мои микросхемы мерзнут и могут выйти из строя. Или я могу экстренно отключиться, перейдя в режим самосохранения. – Как для того, кто несколько минут назад был на волоске от смерти, ты болтливый. Марк невольно цепляется за то, как Джемин использует слово «смерть», но молчит, не заостряя на этом больше внимания, чем необходимо. А Донхек тем временем уже надевает его худи, ныряет в нее немного неловко, путаясь в капюшоне и рукавах, а потом обнимает себя руками, крепко-крепко, будто хочет, чтобы мягкая ткань в один миг стала единым целом с его кожей. Отвернувшись, Марк вжимается затылком в сидение, и бездумно пялится на шоссе, которое освещается только фарами их машины. Что мы сделали, что мы сделали, что мы… – Марк? – зовет тихий дрожащий голос за его спиной. Я просто труп. – А? Я даже не доживу до утра. – Спасибо тебе. Ты должен будешь позаботиться о нем, Джемин-а.