Знают ли андроиды о пестиках и тычинках?

Коннор спускался по Вудворд Авеню, освещаемой лишь редкими фонарями и светом витрин. Он решил последовать совету Хэнка и встретиться с автором писем лицом к лицу, чтобы задать накопившиеся вопросы. Он был почти у цели — Детройтского института искусств. Именно туда по утрам, пока не наступил рассвет и город не наполнился шумом, уходил размышлять Маркус. Когда последний снег, наконец, растаял, а весна одела в цветы городские парки, это место стало любимым уголком художника. Однажды Коннор здесь уже был; Маркус привел его сюда в одну из необычно тёплых апрельских ночей, твердя что-то о «ежедневном моционе» и о том, что английские поэты гуляли по пригороду в поисках вдохновения. Если подумать, они с Маркусом часто оказывались в обществе друг друга поздней ночью и в ранние утренние часы. Дни они проводили порознь, работая каждый над своей частью трудной задачи объединения людей и андроидов. По вечерам им часто приходилось решать насущные проблемы своего народа: Маркус разбирался с общественным мнением, а Коннор расследовал иски андроидов друг к другу и дела о дискриминации андроидов вне их общин. Затем, ближе к полуночи, над Кварталом андроидов воцарялась тишина; андроиды возвращались к своим семьям и любимым или подчинялись старым привычкам, подстраиваясь под суточный ритм своей прошлой жизни, отдыхали и запускали диагностику на несколько предрассветных часов. Именно в эти часы между ночной тьмой и восходом солнца обычно либо приходил Маркус, либо ноги сами несли Коннора к нему. Сперва они обсуждали важнейшие новости прошедшего и грядущего дня. Затем безмятежность ранних утренних часов дарила им ощущение лёгкости, помогая на время сбросить с плеч груз забот. Иногда они бродили по спящему городу. Иногда Коннор читал вслух романы классиков, а Маркус слушал, прикрыв глаза. Иногда Маркус писал картины, а Коннор просто наблюдал за ним. Он подошёл так близко к музею, что уже слышал мягкий шум воды от ступенек-фонтана и видел блики уличных огней на мокрых камнях. Коннор оглянулся в поисках Маркуса и заметил того лежащим на траве у дальних ступеней. — Сегодня будет прекрасное весеннее утро, — произнёс Маркус, наблюдая за приближающимся Коннором. Тот тем временем сошёл с мощёной тропы и прошёл по газону, останавливаясь у ног Маркуса. — Ты писал мне любовные письма. — Вот, он наконец-таки это сказал. Хотя, наверное, прозвучало неоправданно резко. Маркус похлопал ладонью по земле рядом с собой: — Да, писал. Коннор едва сдержал тяжкий вздох — это он перенял у Хэнка — и опустился на траву рядом с Маркусом, положив голову на скрещённые руки и разглядывая ночной небосвод. Маркус молчал, и Коннор заставил себя задать мучившие его вопросы. — Ты писал мне любовные письма. Но ты вёл себя со мной как обычно, хотя первое письмо прислал семьдесят восемь дней назад. — Почему я должен вести себя иначе? То, что я испытываю к тебе определённые чувства, не означает, что подобное ощущаешь и ты, — безмятежно заметил Маркус, по-прежнему глядя на звёзды. — О. — Коннор не смотрел на это с такой точки зрения. Он полагал, что здесь есть какое-то двойное дно; что Маркус хотел скрыть свои чувства к нему, стыдился их. Но он ни разу не подумал, что Маркус ждёт ответных шагов. Взаимности. — Но почему ты не подписывал писем? Маркус тихо рассмеялся. — Мне в самом деле нужно было подписываться, чтобы ты понял, от кого они? — Справедливо, — признал Коннор. — Но почему ты продолжил их писать? И никогда об этом не упоминал? — Потому что я знал, что ты придёшь ко мне, когда будешь готов, — отозвался Маркус. Коннор наклонил голову, разглядывая его профиль. — Но почему не одно? Маркус повернулся, встречаясь с ним взглядом. — Потому что одного было мало. А затем и двух. Следом — и десяти. — Маркус снова взглянул на небо. — Полюбив, ты это поймёшь. Коннор едва сдержался, чтобы не нахмуриться. Значит, Маркус считал, что чувства не взаимны. Но продолжал писать. — Ты считаешь, я однажды полюблю? Маркус улыбнулся звёздам. — Надеюсь, Коннор. В наступившей тишине Коннор размышлял над ответами друга. — Я могу помочь прояснить что-то ещё? — поинтересовался Маркус. — Почему я? — сорвалось с губ Коннора. — Я одна из наименее эмоционально или физически совместимых моделей; мне понадобилось семьдесят восемь дней и совет Хэнка, чтобы просто заговорить с тобой, да и столько людей жаждут твоей компании, было бы логично, если бы… — Коннор, — перебил его Маркус, приподнимаясь на локтях и глядя на юного андроида, — то, что я чувствую, продиктовано не логикой. Будь это так, я бы ни за что к тебе не приблизился, испугавшись, что ты вряд ли меня заметишь. Именно ты, одна из самых завидных партий в Квартале и, возможно, во всём городе. — О, нет, не завидная. Не завидная, — смущённо возразил Коннор, садясь и упираясь локтями в колени. — Я… Слишком странный… Чтобы быть для кого-то завидной партией. — Мне кажется, ты хотел сказать «особенный», — поддразнил его Маркус. — Или «тот симпатичный андроид-детектив», или «спаситель Киберлайфа», или «вон тот горячий с пистолетом». — Прекрати, пожалуйста, это очень смущает, — взмолился Коннор, прижимаясь лбом к колену. Он снова услышал мягкий смех Маркуса. — Ладно, я пощажу тебя. Но позволь мне по-настоящему ответить на твой вопрос. Коннор поднял голову и увидел протянутую к нему белую руку. Он колебался ровно секунду, прежде чем накрыть её своей. Перед ним промелькнула череда набросков его лица и яркие картины, отражающие сильные тёплые чувства, которыми был переполнен Маркус. Коннор увидел себя, читающего вслух, жалующегося на очередное дело и улыбающегося животным. Он ощутил неприкрытую жажду при виде себя, вырубающего противников. Коннор прочувствовал всё это так, будто смотрел собственные воспоминания. — Ох, — тихо, почти шокированно, выдохнул он. В следующий миг Коннор уловил закономерность и в панике перебросил Маркусу собственную память, надеясь, что тот поймёт. Он отправил воспоминание, полное тепла, в котором Маркус улыбался, закрыв глаза и слушая, как Коннор читает его любимый отрывок. Он отправил воспоминание, полное преклонения, в котором Маркус затерялся в раздумьях. Он отправил воспоминание, полное покоя, в котором они, прислонившись друг к другу, смеялись ночью на крыше, забыв об усталости. Он отправил воспоминание, полное леденящего ужаса, в котором он едва успел защитить Маркуса от покушения на убийство. Он отправил воспоминание, полное изумления, в котором его за руку вели по Детройту в два часа ночи. Удивление на лице Маркуса скоро сменилось чистейшим восторгом и неверием. — Коннор! Ты… — Прости, — пробормотал тот. — Я неэффективен в распознавании своих эмоций и совершенно не понимал, чем мог тебя заинтересовать, и поэтому я не хотел думать о том, что чувствую, и... — Умолкни, — прошептал Маркус, а затем Коннора толкнули обратно на прохладную землю, левая рука Маркуса легла ему на затылок, а губы крепко прижались к его собственным губам.