ожоги

Джисону становится жарко, и по лбу течёт первая капелька пота. Невыносимо, сердцебиение отдаётся где-то в ушах тихим гулом, везде люди, везде шум, над макушкой жужжат флуоресцентные лампы. Становится плохо до какой-то невыносимой тошноты где-то внутри, от которой не отвертеться и не избавиться, как клеймо какое-то, создаётся впечатление, будто бы все смотрят только на него. На него одного и на никого больше. Но смотрит только он. Смотрит так ясно со слабой улыбкой на губах, но так чертовски пронзительно, что бросает в контрасты температур со скоростью света, что что-то внутри сворачивается в самый тугой узел, что внутри что-то такое особое переворачивается; и даже думать об этом становится страшно. Становится страшно думать о его глазах, о его взгляде. А он продолжает. Не останавливается. Уверенно скользит глазами по Джисону, охватывает взглядом черты его лица, на маленькую (но очень заметную) секунду мажет по губам как будто физически. Поедает. И это кажется идеальным сочетанием: созидание и разрушение, гармония и хаос, ровные геометрические линии чьих-то зубов и шоколадный торт с ванильным кремом. Это кажется чем-то. И Джисона пугает тот факт, что он думает об этом. Чэнлэ улыбается. И Джисону почему-то хочется пригласить его к себе. — Привет, — не прекращая улыбаться, кивает Чэнлэ и протягивает бледную руку для приветствия. — Я слышал, тебя зовут Джисон. Я Чэнлэ. Можно взять твой номер? Ступор. Может, ему послышалось? — Чего-чего? — непонятливо хлопая ресницами и глуповато улыбаясь, переспрашивает Джисон. Чэнлэ начинает посмеиваться, и пот ручейками заливается где-то в области лопаток. — Ну ты ведь один из хореографов в танцевальной команде, правильно? Я бы хотел записаться и поговорить… о некоторых вещах. Посоветоваться, в общем. — А… да… записывай номер. Чэнлэ быстро набрасывает набор цифр в телефоне, подводит взгляд и улыбается. Смотрит всё так же пронзительно, как будто в самую душу, но как-то одновременно тепло и опасно. Джисон теряется, но в последний момент запоминает хитрый прищур глаз в обрамлении густых тёмных ресниц. Джисон не знает, что с ним, волнуется бедный. Переминается с ноги на ногу, а потом, когда внутренняя щекотка подкипает где-то у самой глотки, просто сдаётся. — Ну… мне пора. Прощай. — Пока, — машет рукой Чэнлэ. Джисон уходит, не оглядываясь. Людям нельзя иметь такой взгляд — влюбишься и потом себя не соберёшь. Разобьешься и рассыпешься до самой последней пылинки. Чэнлэ звонит в тот же вечер, долго рассказывает обо всякой ерунде, но до сути так и не доходит. Джисону наплевать на его болтовню: он пытается сосредоточиться, пытается не дать себя разрушить. Но чем сильнее он старается это удержать, тем с большей страстью это рвётся на волю. — Я приду к тебе тогда на урок, ладно? Только вот ещё вопрос… Голос у Чэнлэ в телефонной трубке становится ещё более привлекательным: хриплым, густым и ленивым. Как будто он лежит где-то у себя в постели, смотрит на потолок в темноте и просто разговаривает. Без конца-края разговаривает только с Джисоном, как будто не существует больше ни одного человека в мире, с которым можно было бы завести приятную беседу. Как будто это приносит ему наслаждение: просто разговаривать. Ну или по крайней мере Джисону хотелось бы думать, что это ощущение у них обоюдное. И его мутит. Или как это там называется? Тугой узел, тепло где-то внутри, вертящееся у живота, кровь… а, да. Возбуждение, гоняемое по его телу с каждой встряской дыхания, которая вырывается из губ Чэнлэ и летит прямо по телефонным проводам в уши Джисона. И внезапно ему безумно хочется почувствовать на себе кого-то. Что-то вместо того самого взгляда, отпечатавшегося клеймом. Что-то большее. Что-то лучшее. Поэтому Джисон воображает. Как они прогуливаются с Чэнлэ вместе, и Джисон заскакивает ему на спину. Руки Чэнлэ удобно обхватывают бёдра и крепко сжимают их, отпечатывают кончики где-то на внутренней стороне, пока Джисон отпечатывает поцелуи на шее. Где-то под ухом, да, точно, обязательно где-то под ухом. А потом проводит дорожку языком, слизывая соль от пота. И кусает, вонзает зубы в его белую-белую кожу, словно вампир из клишированных драм. Оставляет ему этот грёбанный засос. Или стоит только вообразить: вот они наконец-то приходят к Джисону на съёмную квартиру, Чэнлэ наконец-то смелеет донельзя и суёт свою руку под чужую футболку, нащупывая рисунок ребёр, а вторая его ладонь удобно подползает к паху, пока что так и оставаясь где-то на неопасной дистанции. Когда они впервые встретились, Джисон заметил: у него были наручные часы. Господи, и какими же сексуальными с ними выглядят его руки… И одна ладонь Чэнлэ так и остаётся где-то под футболкой, которая, кажется, совершенно не нужна, как и вся остальная одежда и её соприкосновение с телом, а вторая — уже где-то в боксёрах. Чэнлэ проводит по члену лишь поверхностью ладони, но этого для Джисона достаточно: он едва заметно вздрагивает и ёрзает в чужих руках. Точнее, в своих. Он задумывается над тем, как сесть немного удобнее, прежде чем снова обратиться к своему воображению. И снова вспоминает тот самый взгляд. Цепкий, тёмный, хитрый. Точно: возбуждающий. Завязывающий внутренности в морской узел. Он сосредотачивается только на глазах, на блике, который застыл на желейной янтарной радужке, на том невыносимом нечто, которое влепило ему пощёчину в первый же день. Как только Чэнлэ посмотрел на него, как только улыбнулся, как только заговорил. Как только оставил его одного с запутанностью в голове и стояком в штанах. Изничтожил и в крошку перетёр. Чэнлэ обхватывает член у основания и, будто дразнясь, проводит по нему медленно вверх и точно так же вниз. Щекочет сосок под футболкой, продолжает в таком же издевательском темпе, но сжимает только крепче, пока Джисон наконец-то не может сдержать первый, нарочно приглушенный стон. Как же плохо. Как же хорошо. У него руки горячие, сродни раскалённых углей где-то на груди: Чэнлэ прислонил ладонь к его груди полностью; Джисон нервно взглатывает и шумно дышит. Пытается сдержаться: нет, не сейчас, ещё чуть-чуть, надо дать этому ещё немного времени. Он чувствует (воображает), как рука Чэнлэ, оставляя за собой влажный след на коже, спускается к бёдрам и щекочет живот. Наконец-то набирается смелости и смотрит. В его мыслях всё ещё тот самый первый взгляд: такой особенный и такой невозможный. Пронзающий и побеждающий. От Джисона не остаётся даже пыли. На танцы Чэнлэ так и никогда не приходит. Его взгляд с гоняющих по кругу мыслей не отскребается даже наждачкой.