сломанные и живые

В раздевалке теперь тихо. Шуршат лишь спортивные сумки. Все было сказано на поле, они разделили вместе слезы, а сейчас уже истощены. Лишь короткое «пока» слышится уже у двери, и все прощаются, кидая такое же короткое «пока» в ответ. Игорь специально тянет, чтобы выйти последним. Нарочно долго снимает кроссовки, нарочно долго стоит под душем, головой упираясь в кафельную стенку. Все внутри бурлит, как пчелиный рой жужжит в голове, а тело колет, ломит, выворачивает. — Игорь, давай, брат. До встречи, — он даже не разбирает из-за потока воды, что затекает прямо в уши, кто это говорит, но кивает головой сам себе и отвечает: — Ага. Когда дверь в раздевалке хлопает, рука тут же тяжело падает на кран, поворачивая и перекрывая воду. Тяжело. Дышится трудно, хотя холодная вода должна была помочь успокоиться. Игорь выходит из душа в ту же молчаливую, их братскую, уже родную раздевалку. Смотрит на места каждого: вот здесь сидел Черышев, всегда долго одевался и почти последним выбегал на тренировочное поле, потому что рассказывал, как с ним по дороге на стадион происходили «невероятные» приключения; а здесь был Фернандес — душа компании. Вместе с теплыми воспоминаниями, как парни учили его русскому, на сухих, потрескавшихся губах появляется улыбка. Вымученная. Выстраданная. Поворот головы направо — место Дзюбы, прямо рядом с Игорем. Перед глазами вспышками стреляют воспоминания с того дня, как они приехали в Москву на их первую игру на этом чемпионате, а сейчас уже прошли этот огромный, колоссально длинный и тяжелый путь в Сочи, и уже пора прощаться. Нет, неправильное слово. Некрасивое. Они еще встретятся. Когда, через сколько — не важно. Сейчас не время прощаться. Игорь сминает перчатки, закидывает в сумку и выходит, скрываясь уже за стадионом. Даже не посмотрит, не оглядит. Просто сядет в такси, назовет адрес и поедет в отель. Стучит один раз. Второй. Потом уже слышится шарканье, и перед ним стоит Артем. Раскрывает дверь, молча приглашая. Сумка Игоря остается в прихожей, сам он, скрестив пальцы, садится на белоснежное одеяло. Мягкое, что хочется в него упасть и пропасть на долго. Артем упирается в стол напротив, смотрит на Игоря и вертит в руках стакан. Явно там что-то крепче, чем кола. — Сорвался, — Акинфеев даже не спрашивает, констатирует факт. В ответ слышит тяжелые глотки и громкий звук стекла о деревянную поверхность. — Там, на поле, я держался. Старался быть бесчувственным, лицо камнем, — скрещивает руки на груди, смотрит на Игоря и нервно смеется. Глаза снова застилает, и он даже не пытается смахнуть слезы. — Но я не смог. Журналисты, черт подери, — закусывает губу, оставляя новый укус и рану, — убили. Они раскрошили меня. Я хотел, чтобы все знали, что мы не «инвалиды с кривыми ногами», что мы до конца. Чтобы все знали, что мы дышим этим, а не пинаем мяч просто так в свое удовольствие. Я не смог, не смог! — тычет себе в грудь, голос дрожит. Он разрывается на мелкие кусочки, винит себя и добивает окончательно, чтобы сломать себя. — Тем, я горжусь, — Игорь подскакивает к нему тут же, прижимает к себе крепко-крепко, чтобы его Артем, его Тема, понял, что все это не напрасно было. Что он, срывая голос перед пенальти, кричал: «парни, я вас люблю», как обнимал каждого и радовался их забитым мячам. Он как заботливый отец в их семье. — Не смей так говорить. Ты лучший, слышишь? И вся страна с тобой плачет, они все гордятся, — утыкается лбом в плечо, а у самого слезы наворачиваются. Игорь не стал показывать себя настоящего на поле, ему казалось, что это слишком сокровенно. Он готов разделить это только с Темой. Дышит шумно, глубоко втягивая родной запах Lacoste, словно он поможет забыть последние два часа. — Прошу, не вини себя, — чувствует на спине смыкающиеся руки Темы, и внутри происходит щелчок, как замочек открылся и вся боль начала уходить, словно ждала особо момента. — Ты мне еще нужен здоровым и живым, — Игорь пытается отшучиваться, хоть чем-то ободрить, и чувствует также на плече улыбку Артема. Такую же вымученную, выстраданную. Больше они ничего не говорят, стоят посреди комнаты, обнимая друг друга, залечивая, ведь им нельзя вновь сломаться. Нужно бороться.