сломанные и живые

Сегодня Смолов празднует свой двадцать восьмой день рождения, поэтому Миранчуки не могут опоздать на эту замечательную дату. Они и так долго возились с подарком, думая, что дарить их лучшему другу: Антон настаивал на часах, так как не хочет, чтобы и Федя опаздывал, тратя время на пустяки; Леша же пытался донести до брата, что часы не дарят — к разлуке, но «разве вдолбишь что-то упертому Антону?». Именно так начался разговор в лифте, где старший Миранчук все еще возмущался выбором подарка. — Лех, твои приметы — это хрень собачья, в которую только ты веришь, — Антон старался отогреть руки горячим дыханием, ведь такси забуксовало в двух остановках от дома, так и не доехав. Пришлось идти по морозу пешком. — Когда вы поругаетесь, будет не так смешно, — Леша в такие моменты становился самым настоящим капризным маленьким мальчиком. Еще ножкой топнуть и губы надуть — не отличишь. — Ты сегодня в зеркало хоть посмотрел, когда вернулся за тортом? — Антон и сегодня успел уже облажаться, забыв коробку с тортом в холодильнике. — Это тоже, между прочим, плохая примета. — Какой же ты… — в этот момент лифт «подпрыгивает», свет чуть меркнет, но остается гореть. Братья поднимают головы вверх, будто надеются увидеть там самого Христа, но видят лишь грязную лампу, облепленную мошками. Лифт остается стоять на месте. — Я тебе что говорил?! — Леша уж очень резко и неожиданно поворачивается лицом к Антону, отчего у того чуть подарок из рук не выпадает, а сам он зажимается в угол. — Да не ори, боже. Твое зеркало нас не спасет, если мы полетим вниз и разобьемся, — у младшего всегда был навык вселить надежду и успокоить, но Леша не думал, что сейчас он нужен всерьез, а не шуточно. Старший Миранчук сползает по стене, прячет шею в куртку и почти зарывается в нее лицом, тяжело дыша. Клаустрофобия. — Трясет, братик? — смешно ему, а Леша готов коньки отбросить прямо здесь и сейчас. — А что, если тросы оборвутся? Что, если кабина правда рухнет? — Антону кажется, или его брат уже нервно начинает качаться? Он кладет торт и подарочный пакет на пол, наплевав на размазанную ботинками грязь и оттаявший снег, и сам садится на колени. — Это конец. Мы умрем. Он нас не выдержит. Представляешь, умереть в Федькин день рождения, вот смех. Вместо веселья будут похоро… — Антон берет лицо брата в уже согревшиеся ладошки и целует. Леша не сразу отмирает от-«нам кердык»-состояния. Вдумчиво смотрит в стену лифта, пока Тоша скользит языком по губам, и Леша подается его напору, расслабляясь. Уже и не страшно, и мысли дурные не лезут, и задыхаться даже перестал. Тогда приходит понимание, еще не ясное, но хоть какое-то. — Ты что делаешь? — Тебе было плохо, ну, а я в одной книге прочитал, что, когда человек волнуется, надо чтобы он задержал дыхание. Вот я тебя и поцеловал, — сидит довольный такой, все еще близко к Лехе, и старается смотреть в глаза. — Дурак, не делай так больше, — отталкивает за плечи, пытаясь самостоятельно встать, только вот лифт трогается, и Леша вновь падает, съезжая по стеночке. — Хорошо, братик. О, а вот и лифт заработал.