сломанные и живые

«Будет хорошо», — мне говорит мама.

Этот переезд дается слишком тяжело. Антона встречает полупустая квартира, — прошлые жильцы забрали почти все, оставив лишь габаритные вещи. Ключи летят на тумбочку, и по квартире разносится металлический треск. Вот это акустика. Позже, может быть, вечером, ночью или даже утром, здесь, в коридоре, собственный голос будет рвать перепонки. Собственный голос будет казаться (его) и отлетать от стен, вырисовывая перед глазами родные очертания.

[— Тош, я позвоню обязательно. — Ты мог бы выехать пораньше, если бы не твоя Соня.]

Пол скрипит под подошвой, размеренным шагом Антон двигается по квартире, пальцами скользя по стенам. Нужно привыкнуть к новому интерьеру. Для Антона это невозможно, ведь перед глазами до сих пор образ (их) квартиры, (их) кухни, (их) спальни. Все совместное. Все делили на двоих.

[— Я спешу, прости. Она не виновата, просто задержались вместе. — Знаю. Часто вы так задерживаетесь.]

Руки дрожат, ресницы дрожат, веки закрываются. Антон на тяжелом выдохе открывает балкон и тут же высовывает голову в окно. Кашляет и задыхается, сипло хватая воздух. В легких что-то шебуршится, ползает и отравляет. [Ему сейчас, наверное, также все жрет изнутри.] Детский крик где-то слева заставляет прийти в чувство. Антон поворачивает голову, упираясь взглядом в болезненно-желтый цвет штукатурки. Прислоняется ухом к стене, вслушивается. — Почему ты меня не слушаешь! Я хочу заниматься футболом, мне не нужен другой спорт! — по голосу — парень лет десяти-двенадцати, еще не успел сломаться и охрипнуть. Антон слушает дальнейший скандал одного лица, потому что в ответ не слышит другой голос. Доносится тихий всхлип, и маленькое тело съезжает по стене. Они тут, конечно, как картон. Антон ногтями скребет штукатурку и произносит короткое «эй». По ту сторону слезы прекращаются. — Это кто? — Твой сосед, вроде как, — Миранчук ухо все так и держит у стены и говорит громче, чем надо, чтобы парнишка точно его услышал. — Тебя как зовут? — Антон. А тебя? — Леша, — Антону дали под дых, скрутили и не дают дышать. [Леша]. [Ты до конца дней будешь о себе напоминать?] — Хорошее имя. Алексей. — Мой брат тоже так говорит, — у Миранчука гримаса боли искажает лицо. Упирается в холодную поверхность, пытаясь сдержаться. Каждое слово — блядское отражение их жизни. Это специально сейчас происходит? Антон не спрашивает мальчика о его брате, знает, что долбанет, если услышит свое имя. [Ты поехал, Тош. Представляешь, не ты единственный Антон во вселенной. Как и Леша.] — Почему ты плакал? — Мама не хочет отдавать на футбол, — Антон выдыхает. Единственное, в чем нет сходства с его жизнью. С жизнью его Лешки. Мама всегда была «за». Всегда выгоняла во двор, ведь две шкоды просто крушили дом, пиная мяч. Учили друг другу подавать пас, бить в ворота, даже финты пытались делать, хотя, как их сделаешь, если перед тобой твоя собственная копия, которую ты знаешь вдоль и поперек, знаешь следующее движение и все действия? Приходилось оттачивать их на соседских парнях, что еще неумело владели мячом. Антон улыбается. — Ты уже взрослый мальчик, можешь сам прийти и записаться в секцию. — Я хочу быть в сборной! Хочу в самый сильный клуб! — Антону даже кажется, что парнишка кулаком ударяет по полу. — Я… я могу помочь тебе? — сам-то не уверен в своих словах. [Ты себя добить хочешь, придурок? Чтоб взглянуть на этого мальчишку и ножом по сердцу себя полоснуть? У тебя нет шансов на восстановление, Миранчук. Нет и не будет.] — А ты можешь? — Д-да. Я за сборную играю… играл, — бросил после того случая. Он не чувствует мяч, газон под ногами, сокомандников. Не видеть на поле глаза Леши — не играть совсем. Он не чувствует футбол, не чувствует связь, которую они с братом держали вместе, даже когда один из них сидел в запасе. Было плевать — здесь на поле или на скамье — они были сплетены. Все девяносто минут, не считая дополнительного времени и пенальти, они были рядом, слышали голос друг друга в голове, находясь по разным сторонам поля. Леша доверял Антону, Антон — Леше. — Правда? Ты не шутишь? — Даю слово, — кладет руку на сердце, не чувствуя его за тканью толстовки. Может, оно все-таки уже не бьется? Может, он и сам не заметил, как оказался рядом с (ним)?

[— Тош, не злись. Мы виделись в последний раз. Правда. Я уже еду в аэропорт. — Я слишком скучаю, чтобы злиться. Сядь уже в гребанный самолет и прилети ко мне.]

Кто же, сука, знал, что Леша виделся в последний раз не только с Соней? *** Следующим утром никто не открывает Антону дверь. Звонит упорно, несколько раз, выжидает. Он же не совсем идиот? За этой дверью должна быть квартира того мальчишки. Там должен быть балкон, та общая стенка. Когда в ответ вновь поступает тишина, Антон скрывается за дверью своей квартиры. И так по кругу. Четыре дня пустоты вместо голоса. На пятый Миранчук спускается вниз, в диспетчерскую, узнать, кто проживает с ним по соседству. — Там никто не живет. Умерли несколько лет назад. Пиздец огромного масштаба накрывает с головой. [Все, Тош, в клинику, да?] Нервно улыбается, делает вид, что не сошел с ума, хотя при этой женщине готов раскидать бумаги к черту, разгромить ее офис, но лишь сжимает дрожащие пальцы в кулак и уходит. Здесь все напоминает о нем, куда не беги. Леша с ним, и это, сука, выворачивает. Голову вновь начинает кружить, уже даже обычные прогулки не помогают. Антон гниет изнутри, его организм не справляется с потерей важной части, важного органа, смысла его существования. Сердце у них было одно на (двоих). Как и жизнь. Запирается у себя, идет на балкон и скребет по голой стене, забивая под ногти ошметки штукатурки. — Зачем ты это делаешь? Зачем напоминаешь о нем?! — бьется головой, хочет выбить остатки горечи, да только, Тоша, она у тебя уже в крови. Распахивает окно, но не вдохнуть кислород. Переваливается через подоконник, свешиваясь вниз, как чувствует на бедрах руки. Холодные. Обнимают, тянут назад, и вот под ногами уже твердый пол. — Не надо, Тош. Не надо, прошу, — объятья смыкаются на груди, где солнечное сплетение, куда всегда любил положить свою голову Леша. Теперь там крепкий замок из его рук, и Антон чувствует, что холод греет его сердце. — Братик, — вдыхает на надрыве, горло душит, словно канатом перетянули. Он так всегда его называл, Леша всегда улыбался родному «братик» и всегда несерьезно возмущался, ведь он уже не маленький. [Братик.] Антон еще тысячу раз готов повторить, еще тысячу раз почувствовать на губах это слово, лишь бы Лешка был живым. Лишь бы снова увидеть его лицо, когда Антон так к нему обращается, — счастливое и родное. Для Антона брат все тот же — самый нужный, неотделимый от него. — Не убивай себя, — лбом утыкается меж лопаток и смыкает руки еще крепче, боясь, что брат сорвется. — Пожалуйста, научись жить без меня. — Ты мое целое, я подыхаю без тебя, ты не видишь? — Я вижу. — Я чувствую. Ты лежишь в земле, и я это чувствую, — он кладет свою руку поверх Лешиной, и ему хочется думать, что он реален. Он для него все равно живой. — Тот мальчик за стеной, это был ты? — Да. — Зачем? — Хотел убедиться, что у тебя все хорошо, — в ответ — улыбка сквозь слезы. — Мне больно думать о тебе, — отодвигается от фантомного тела, упираясь в руками в окно. — Мне больно, и я не хочу такой жизни без тебя. Леша сжимает футболку брата, и после все ощущения пропадают. На этот раз уже в последний раз. Антон еще громко прокричит, чтобы птицы улетели с веток деревьев, еще прокричит до глухоты в своем коридоре и не раз расцарапает кожу. Лешу никогда не убрать из головы. [Я полон тобой, братик.]

«Будет хорошо», — мне говорит папа. Я начал понимать, что жизнь это драма.