сломанные и живые

Любовь — это когда безболезненно; когда сердце не болит; когда тело не ноет и не просит новых прикосновений; любовь — это же хорошо, да? Антон так не считает. Антону пиздец как рвет душу, срывает кожу, и он, как обожжённый, лежит на холодном паркете их квартиры, где все пропахло им. Лежит, пытаясь остыть от того, что сейчас кипит и варится в нем, а именно — его вечная любовь, о которой говорят в каждом сопливом фильме; все его обещания, которыми, как оказалось, он кормил своего брата; блядская привязанность, что нитями распустилась по венам, связав по рукам и ногам. Теперь это все горит вместе с ним, и Антон надеется, что эта херня в его жизни больше не случится.

Знаешь, моя любовь так похожа на многоточие.

У Леши должно быть все хорошо. Теперь, когда он в здравом уме и ясной памяти сам перечеркнул их линию, все же должно быть хорошо? Он же хотел доказать самому себе, что такая братская любовь неправильна, что братья такое не делают, а теперь на кухне пьет крепкий чай, который горчит на языке, и хочется блевать. Только то ли от неприятного вкуса, то ли от глаз напротив, что игривым взглядом бегают по лицу Леши. «Она же кукла, она же не способна на то, что он делает со мной». Соня кладет в рот конфету, и на губах остается немного джема или какой-то другой начинки, (вроде бы она была с ликером), и стеснительно прикрывает рот. Леша бы поцеловал, чтобы забрать всю сладость себе, но не эти губы. Соня со вкусом стервы, а Леше нужен его мальчик со вкусом сандала и корицы. У Антона не бывает коротких чувств, которые выветрятся из организма; у Антона не бывает в шутку или не всерьез; у Антона не бывает мимолетно и на один раз; у Антона если и бывает, то только брат, чьи пальцы помнят каждый миллиметр кожи и мятное дыхание на губах с привкусом его любимой жвачки, а это, как говорится, навсегда.

И я люблю тебя дыма лесками, самыми свежими ранами.

Его любимое братик, которое так сносило крыши обоим, отлетает теперь от стен пустой квартиры. Это братик было всегда на надрыве, всегда с хрипотцой, и Антон был готов отдать вечность, лишь бы видеть, как Леша покрывается мурашками от этого обращения, как просит сказать снова, чтобы самому сорвать с губ и почувствовать, какое на вкус Антоново братик. А потом происходит это, будто и не было всего, что было до этого. Будто не было случайного прикосновения в машине, с которого все началось; будто не было неприличных фото Леши, когда Антон задерживался в зале; будто и не было спонтанного секса на кухне, который наконец смог разрешить, как резать долбаный помидор: вдоль или поперек.

Я тебя люблю наперекор гороскопам, будто бы нет правил, знаков препинания.

— Я женюсь, — он приносит яркий белый конверт с тошнотворными цветочками и лебедями. Антон не замечает, как пальцы начинают дрожать, выдавая полный пиздец, что творится внутри. — Она значит, — он кусает губу и готов раскромсать ее до мяса, лишь бы не закричать на него сейчас здесь, лишь бы впечатать в шкаф, разбив его спиной зеркало. Значит, блять, она. Спасибо, братик. За уничтожение. Свадьба случается через пару месяцев. Леша такой счастливый, а Антон глотает алкоголь в туалете, закрывшись в кабинке. Потом он соврет, что был так счастлив за брата, что нажрался в хлам и переспал с какой-нибудь подружкой невесты, которая такая же сука, как и она сама, благополучно забыв о самой свадьбе. Но Антон не будет, Антон просто запрется на следующий день в их квартире и впервые закурит на балконе. На кафельном полу холодно, но сейчас вообще не волнует. Прокуривает себя полностью, отхаркиваясь горечью, и курит снова. Когда одинокие вечера, вливающиеся в ночь, стали его лучшими друзьями? Она приходит спустя пару месяцев. Тоша с залегшими под глазами тенями и бледным лицом открывает ей дверь. Лучше бы, блять, смерть, пришла. — Миранчук, ты вообще в своем уме? Ты сколько куришь? — она в ужасе оглядывает кухню, где весь стол усыпан окурками. — Тебя это так ебет? — он нарочно выдыхает дым на нее, тушит сигарету о стол, откидывая на кладбище своих собратьев. — Тебя отстранили от всех игр. Твой брат волнуется. — А сам мне он сказать это не может? Сам он приехать не в состоянии? — он неосознанно выкрикивает ей это в лицо, а еще хочется заорать, что она забрала последнего дорого человека, она забрала не просто Лешу, она забрала его существование. Соня тяжело вздыхает, опирается рукой о стол, будто ей так трудно произнести следующие слова: — Он все время говорит о тебе, во сне зовет тебя, ему кошмары снятся, — Антон выгибает бровь, не понимая, к чему эта жалость. — Он выбрал тебя, Миранчук. Поздравляю, у тебя даже получилось забрать моего мужа, — ему бы хотелось верить, что она на него зла, но от нее даже и не пахнет агрессией, а слова такие же пластиковые, как и ее душонка. — Ты такая дура. Он приезжает на следующий день. В руке спортивная сумка, с которой он и уезжал. На лице ни одной эмоции. Он видит уже худое, осунувшееся лицо брата, а на глазах выступают слезы. Ты пришел слишком поздно, Миранчук. Процесс запущен. Он кидается Антону в ноги, обнимая за бедра, прижимаясь к животу. Антона трясет, он кладет руки ему на голову, зарываясь в волосы, и роняет слезы. Оба плачут и задыхаются. — Тош, побей, если захочешь, убей, закопай, только прости. Ты мне нужен, нужен, блять, а я это отрицал, — он прижимается так крепко, что Антон не в силах держаться на ногах. Падает прямо на него, а Леша ловит, смягчает падение своим телом. Антон не сдерживается. Когда губы так рядом, не может. Впивается, языком вторгаясь в рот брата, и тогда в теле взрываются нахрен все планеты и галактики, когда чувствует язык Леши, также смело отвечающий на поцелуй. Зачем нужен какой-то космос, если Леша гораздо больше, чем черное небо с звездами. — Перестань курить. Ради меня. — Я жизнь свою отдал ради тебя.

Я тебя люблю, и пусть это опасно, только никогда не останови меня.