Пошли домой, придурок.

Мы провалились на задании. Не смогли сделать того, на что сами же рассчитывали, и пришлось сбежать. Как последним крысам. Я очень злился на Дазая. Я считал, что это его вина. Тогда еще долго лил сильный дождь, и дорогу совсем нельзя было разобрать. Он отставал, кричал мне в спину что-то, а я из-за дождя не мог понять, что именно. Да и не верил, что кроме тупых шуток и кривляний Дазай умеет нормально разговаривать. Я не останавливался. Наоборот, ускорял шаг, почти бежал. Зачем? Не знаю. Всплески дурного характера. Но Дазай зачем-то шел за мной. До последнего, натыкаясь на лужи по щиколотку, продолжал отшучиваться о чем-то, а слов я по-прежнему не разбирал. Хотя и не пытался. Его бред в тот день еще утром мне прилично надоел. — Отъебись, придурок! — не оборачиваясь, кричал я ему, и продолжал идти мимо десятков крыш, где можно было бы обождать дождь. Потому что не хотел видеть Дазая. У меня в голове слишком плотно тогда засела мысль о том, что во всех бедах виноват именно этот человек. Наверное, ненависть придает сил, потому что я готов был упасть на том самом месте от усталости, но шел дальше. Только бы не видеть его лица. — Чуя, подожди! Мне так больно! Я тогда совершил очень большую ошибку. Остановился, понимая, что это скорее всего ложь. Не знаю почему, но его боль мне как собственная. Самые большие обиды я перешагивал, не принимая для себя насколько мне дорог этот суициндик. И он этим пользовался. Тогда перед глазами, словно фильм, промелькнули все перестрелки. А вдруг ему правда больно? — Что с тобой опять, придурок? — даже для меня звучало слишком холодно, хотя внутри все замерло, сжалось от страха, в надежде на очередную его шутку. Дазай часто притворялся, но серьезных ранений не получал. И тогда я надеялся на эту дурацкую удачу. — У меня раны душевные воспалились, — С самым трагическим видом проорал он, театрально приложив руку к груди, и моя гордость вместе с принципами тут же утекла в грязный водосток. Он как всегда шутил, а я не знал, радоваться за Дазая или плакать от безысходности. И я стал ненавидеть Осаму за то, как он легко играет с моими чувствами. И себя, за то, как легко на все это ведусь. Спросите, почему каждый раз верил ему? Наверное потому, что он умел извиняться. — У меня есть шансы на прощение? — каждый раз спрашивал Дазай, но уже без насмешек и дурачества. Так, будто это ему правда важно. А меня каждый раз это бесило еще больше, и я отвечал коротко и грубо: — Нет! Но в голове вертелось так и не сказанное: — Но ты же попытаешься? Не отступишься же? И он спрашивал снова, еще тише, будто боялся чего-то: — Если я уйду, тебе будет лучше? И я каждый раз не знал что ответить. Долго стоял и думал, метаясь между двумя вариантами, пока Дазай медленно шагал в мою сторону, спрятав руки в карманах пальто, будто отсчитывая время до окончания моего ответа. Три. Два. Один. Мы эту сценку давно выучили. Она должна закончиться тем, что Дазай исчезнет на пару дней из моей жизни, пока на очередном задании мы снова не разругаемся вот так глупо. И он уходил. Раз за разом. Замкнутый круг, в котором мы достаточно долго жили, каждый раз разыгрывая одну и ту же сцену, однажды сломался. Случайно. В тот момент когда я под дождем все же ответил: — Хватит тут стоять. Пошли домой, придурок.