Infest

Машины неслись с бешеной скоростью, и в этом водовороте Хосок чувствовал себя крайне изможденным и потерянным. Осколки стекла с каждым шагом ранили нежную кожу только еще больше, но из-за немыслимого количества естественных транквилизаторов все вокруг лишь плыло в своем танце, поспеть за ритмом которого так тщетно пытался парень. Кажется, он выдохся, он умер, он — без вкуса. Дорога до богатого района Чимина пролегала через небольшой перелесок — довольно темный, а по бокам еще оставались те безобразные куски нищеты в виде фанерных домов, вырвать которые почему-то считалось зверством. Они так и стояли, как некое чучело в огороде, стараясь огородить незваных посетителей. Шум обильной листвы, внезапный контраст кислорода и потерянная кровь пьянили настолько, что можно было тут же пасть на землю. Чертова калитка. Было крайне темно; Хосок поднес фонарик телефона к механическому замку и зажал три цифры. Телефон выпал из ослабленных рук и стукнулся о камень, мерцая ядовитыми цветами радуги. Парень присел на корточки, смахнул частицы пыли с разбитого экрана телефона и после с трудом поднялся на ноги. Это место сильно отличалось; не было той привычной суеты с шумных улиц, возле которых все время жил Хосок. Хотелось даже выпустить парочку очередей, дабы разбудить хоть кого-то, хоть мертвые души из гробниц. Здесь не было ничего лишнего: не было лишних людей, лишних проблем... отчего Хосок в каждом сердитом шелесте чувствовал некое порицание, насмешку. Он не должен быть здесь, но почему-то его тянуло именно в это место. На веранде еще горел свет от ночника. Подойдя чуть поближе, Хосок заметил Чимина, сидящего под небольшим навесом вместе с книгой; изредка он отвлекался от чтения, чтобы смотреть за сестрой — та сидела рядом в тщетных попытках стараясь поймать мелких мошек. — Чимин, — едва живым голосом позвал Хосок, прислоняясь к еще теплой калитке. Парень не сразу услышал, поэтому Хосок позвал еще раз. Листва ивы у озера, рядом с которым жила семья Чимина, казалось, пыталась перекричать Хосока в безнадежных попытках достучаться до последней живой души. Чимин спустился с крыльца и обошел двор, с удивлением смотря на Хосока. — Уже закончилось? — он открыл калитку и впустил друга. Парень прошел внутрь, обгоняя Чимина и прислушиваясь к странному щелканью в пруду: это были не лягушки, а что-то другое, что-то странное и пугающее. — О чем ты? — с удивлением переспросил Хосок. — Уже как несколько часов назад. Чимин вернулся обратно на крыльцо, чтобы взять что-то; Хосок лишь смотрел вслед — на то, какими медленными казались телодвижения Чимина, когда мир почти рушился у него под глазами, когда оставалось рассказать еще многое... — Меня хотели убить..., — не выдержал Хосок. Чимин замер на какое-то мгновение и тут же захлопнул дверь на веранду, где одиноко сидела его младшая сестра. Шаги его казались тяжелыми, а сам он несколько изменился в лице. — Мне не послышалось? — А еще изнасиловать, — зачем-то добавил Хосок. Чимин не ответил ни слова, лишь сделал оборот вокруг Хосока, словно сканируя на наличие травм и повреждений. Это всегда удивляло — как ему удавалось оставаться таким спокойным, когда даже его мир уже давно разлетелся на куски. — Пошли, — он жестом поманил Хосока за собой под навес гаража. Автоматическая дверь приподнялась, и холодный воздух с помещения тут же коснулся лица. Мягкий желтый свет на первом этаже и работающий для кого-то телевизор встретили его как урода, который явно растерял координаты в свой затхлый свинюшник. Говорили о погоде, а после — об иммигрантах, отчего Хосок повернул голову в сторону мерцающего экрана. В углу, под которым еще хранилось огромное количество алкоголя родителей — так, для гостей — почему-то сегодня было пусто. Парень протер глаза, потому что даже эти якобы четкие очертания разваливались на части и плыли, плыли, бесконечно плыли... Куда-то в сторону. В этом месте обычно стояла банка с шоколадками: Хосок всегда любил миндальные, в золотой обертке, когда Чимин ел исключительно горькие в серебрянной, и, кажется, сам состоял только из горечи. — А куда делись шоколадки? — с разочарованием поинтересовался Хосок, смотря на пустующее место в том самом углу, где раньше был его любимый уголок своеобразной радости. — Быть может, их кто-то съел до тебя, — спокойно ответил Чимин, подойдя ближе и прося снять грязную футболку; в определенных местах она была разорвана, а черные куски ткани прочно прилипли к телу. Хосок тут же послушался, однако, в его действиях чувствовалась скованность — и не только от невыносимой физической боли — боль была моральная. Здесь, сидя рядом с Чимином, он каждую секунду ощущал непередаваемый стыд. На коже пятнами проступили фиолетовые разводы, а лопнувшие сосуды придавали картине эстетическую трагичность — особую метку страданий; царапины почти засохли, склеивая кожу кровью. Противно было от одной мысли. — Он с тобой ничего не сделал? — заданный случайно вопрос, что так не к месту. Ведь в их маленьком резортном городке всем отлично было известно о Юнги и его репутации. — Нет, мы не переспали. Странная аура повисла в комнате. Словно только что он сделал неправильный шаг и невольно ударил в самое больное место - сделал то, что делать не нужно было. Чимин молчал очень долго, почти вечность. Во всяком случае, в телевизоре уже успело смениться несколько передач. — Прости, — парень хотел разбавить эту неловкость, но получалось только хуже. — За что? — поднял голову Чимин, смотря Хосоку чуть ли не в душу; тот не нашел храбрости даже отвести взгляд. — Ты так спокойно ко всему отнесся, ты такой же как и я? — Я думаю, что это вообще не имеет сейчас какое-либо значение, — едва заметное раздражение и подсознательная попытка отстраниться ударили по Хосоку с незнакомой прежде силой. — Знаешь, Хосок, — Чимин промокнул ватный диск прозрачной жидкостью, запах которой явно ощущался парнем, но в попытках помочь протрезветь был бессилен. — Ты точно конченный кретин. Музыка из приглушенных динамиков была такая легкая; кажется, это была Адель — что-то успокаивающее, приятное, а еще эти нежные прикосновения Чимина к коже — хотелось закрыть глаза и навсегда уснуть. Перекись неприятно ужалила в область под ребрами; Хосок открыл глаза и посмотрел на черные волосы Чимина: те были покрыты легкими хлопьями перхоти, что было особенно заметно с близкого расстояния — такие мягкие, что хотелось прикоснуться. Ведь вокруг него словно аура спокойствия — нет ни единой души, и, кажется, не слышно даже собственного дыхания. Чимин казался ему закрытой книгой, листы которой хотелось безбожно вырвать, чтобы хоть что-то понять... прочесть ее было невозможно — они были на разных инопланетных языках, а для перевода потребовались бы целые века... Расстояние в почти десять сантиметров обычно убивало любые нехорошие мысли в голове Хосока — как кстати, если бы только сейчас они не были с ним на одном уровне... и если бы Чимин не потянулся к лицу, чтобы смазать небольшую царапину на щеке... Это было слишком, он уже проиграл... Какой-то пьяный укус почти в сердце, и руки парня коснулись тех самых мягких черных волос, оставляя ароматный привкус яблока где-то на кончиках пальцев. Чимин сделал бесполезный шаг назад, но было поздно. Очень поздно. Отчаяние вперемешку с благодарностью обрушилось на него с силой нескольких планет — этот неожиданный порыв можно было предугадать, если бы Чимин был чуть более аккуратным. От близости кружилась голова; парень оттолкнул Хосока и поправил очки, которые как назло сползли в сторону. — Хосок, отвали, — Чимин сделал попытку улизнуть, но тот крепко схватил его за руку и вернул обратно. — Так тебе лучше, — Хосок наконец снял эти ненавистные очки и отложил их в сторону, с забвением смотря на то, каким забавным казался теперь Чимин; он щурился и то и дело чесал переносицу. Идеальный кадр, по интимности не отличающийся от самого извращенного секса. — Не уходи. Хосок вновь потянулся в сторону Чимина, на этот раз не встречая препятствий или банального нежелания; это было что-то легкое и нежное, разительно отличающееся от поцелуя с Юнги... что-то детское и своевременное, от чего не хотелось бы сразу плеваться желчью на пол. В дверь кто-то громко стукнул — словно всей силой навалившись на тонкое стекло; Чимин разорвал поцелуй и повернулся в сторону шума, стараясь найти лежащие на столе очки.

***

В комнате горел приятный свет от стоящей на тумбе лампы, но вокруг — словно соленая аура, прочувствовать которую можно было еще с коридора... все окна были закрыты, да и не морской это бриз, зачем-то залетевший в эти пыльные ставни. А еще пятно от какой-то жидкости прямо посреди коврового покрытия комнаты... Намджун осторожно прошел вглубь, где уже кровавой дорожкой следовала короткая тропа прямо до кафельной плитки в ванной. Оттуда были слышны всплески воды и чей-то скользящий звук сланцев. Некогда бежевая плитка полностью окрасилась в алый с примесью багрового, а подошва Юнги кромсала этот запачканный пол, оставляя смазанные разводы. Рядом на целлофановом пакете лежали пальцы, срезанные специально, чтобы не удалось найти остатков кожи Юнги под ногтями. — Ты мне нужен, — бросил парень, услышав осторожные шаги. — Намджун! Тот лишь сделал несколько неловких шагов назад, борясь с непередаваемым желанием убежать куда-то на край света. Юнги частенько отличался жестокостью, но Намджун всегда скидывал это на его проблемное детство и фетиши — они разные и были у всех. Абстрактные картины всплывали сейчас в сознании парня, но любой счастливый финал разъедался бы обнаруженной вокруг кровью. Юнги наперед прочувствовал его мысли и глубоко вздохнул, ощущая присутствие незваного гостя — мерзкий дьявол. — Куда собрался? — Намджун напрягся, прислушиваясь к хриплому голосу. — Думаешь, я не смогу подпортить и тебе репутацию? Вестись на поводу совсем не хотелось, но Юнги всегда был главный; а его голос, хоть и до мерзкого прокуренный, мистически манил. — Это тот самый, с фейерверков? — парень подошел ближе и остановился в проходе, смотря на то, как возился с телом Юнги. Труп лежал в самом углу душевой кабины, пока кровь до последней капли стекала с безжизненного тела... это было очень страшное зрелище. — Мне кажется, или он даже стал красивее? — Да, тот самый, — Юнги поднялся с пола и взял душ в руки. — Как ты его так? — Это уже не твое дело. На какое-то время Намджун осекся, стараясь больше не задавать ненужных вопросов, не провоцируя лишний раз Юнги — кто знает, что ему может еще взбрести в голову. Даже если они устроют драку, и выиграет Намджун — он попросту не сможет его прикончить или хотя бы сдать; а вот Юнги — злопамятный и обязательно запомнит это предательство. — Мелкий такой, лет семнадцать..., — очередная попытка разговора, потому что терпеть это угнетающее молчание больше было бы попросту невозможно; Намджун хотел до последнего верить, что все произошедшее — случайность, и ее можно в любой момент исправить, отмотать на нужный всем отрезок времени — ведь теперь Намджун невольно стал свидетелем, а с легкой помощью Юнги — и сообщником. — Шестнадцать, — тут же послышался короткий ответ, не несущий в себе никакого откровения или продолжения... — Еще хуже, — непроизвольно кивнул Намджун, закуривая сигарету и отбрасывая пачку в сторону, на мгновение удивляясь: кровь на принесенной откуда-то сладкой вате начинала потихоньку окисляться; куски ваты смоклись и превратились в слипшиеся кристаллы сахара, на вкус уже мало напоминающее съедобное.

***

С океана веяло прохладой; Хосок бежал где-то до середины, пока ноги не стал захватывать рыхлый песок — песчаный дьявол, готовый поглотить в любую минуту. Он бы даже не стал сопротивляться — так устал и заебался. Чимин же как всегда плелся где-то позади, честно стараясь справиться с сильным ветром, невольно навевая на те редкие яркие моменты из своего детства, когда еще не умел плавать и вечно держался на ненормальном расстоянии от берега — все боялся, что его может снести волной в открытый океан. Хосок обещал, что при подобном раскладе обязательно кинется спасать: что-что, а плавал он намного лучше, чем ходил. Одна шальная мысль, и Чимин поравнялся с другом; искалеченные ноги больше не чувствовали никакой боли — соль не разъедала, а от лежащих под ногами ракушек не было никакого толку. Хосок заподозрил что-то неладное, в очередной раз осматривая ступни: следы крови простыли, а песок расступался перед парнем, словно в ужасающем презрении. Словно он совершил что-то непростительное... — Мы даже не умеем завидовать, — Чимин сделал еще один шаг вперед, ловля на себе озадаченный взгляд друга. — Признайся честно, ты ведь завидовал моему якобы благополучию? А я завидовал твоей свободе..., — он помедлил, — теперь посмотри, где мы закончили. — О чем ты, Чимин? — Сонми кладут в больницу девятого числа; мои старания и сам я больше никому не будут нужны — рак последней стадии, остаеся только надеется на чудо, — его голос был напряженным, а внутри словно разгоралась холодная атомная война — жалкая попытка держаться. — Я теперь свободен, ты ведь рад? Хосок с еще большим недоумением посмотрел на Чимина, отчего тот лишь раздраженно усмехнулся. — Конечно, ты ничего не понимаешь..., — протянул парень, — никогда не понимал... И в какой-то момент Хосок заметил, как сильно меняется Чимин — растворяется где-то на фоне горизонта, налетом оседая на остатках памяти. Теперь он молчал, потому что было бессмысленно повторять одни и те же вещи — особенно, когда твой мир безвозвратно претерпевал изменения. Хосок смотрел на свои ноги и замечал, что не чувствует даже этого приятного холода. Всю его жизнь словно разом подменили, потеряли, проебали: ему казалось, что живет он на какой-то другой планете, а единственным напоминанием о старом служит океан, фальшиво имитирующий смену приливов и отливов. Лишь когда на горизонте выцветшими красками начал проглядывать рассвет, Хосок понял, привыкнув к ощущению, что самый последний раз мир был спокойный и словно какой-то мертвый...