Завещаю вам не скучать

Я лежала с закрытыми глазами и категорически не желала их открывать. Гори всё огнём, разразись война, сойди лавина, начнись апокалипсис — я твёрдо решила лежать и не шевелиться. Лучше бы я умерла. Мне было тяжело двигать даже мыслями в голове. Вот бы и они закончились! Но нет. Руки не слушались, ноги не слушались, в голове кто-то настойчиво и однообразно бил в гулкий набат, и с каждым новым ударом к горлу подкатывала тошнота. А ещё эта слабость. И обрывки ужасных воспоминаний. Я немного пришла в себя в полной темноте и попыталась сесть. Не смогла. Во-первых, у меня ничего не получилось бы из-за того, что мое тело внезапно решило пожить отдельно от головы, выделив последней только ощущения, связанные с адскими муками. Во-вторых, я пребольно стукнулась обо что-то этой самой головой и упала обратно. Не торопясь, борясь со своими мышцами за каждый новый миллиметр, я ощупала то место, куда упала моя голова. Мягкая подушка. Возможно, с оборочками. Хоть на этом спасибо. Скользкая холодящая ткань у висков. Кто я, если начать сначала? Где я? И тут перед глазами снова пролетели обрывки воспоминаний, от которых я опять подскочила, ударилась лбом и с громким стоном опустилась на подушку. Потом раздался чёткий стук. В моей голове? Где-то рядом? Такое ощущение, что кто-то близко к моему лицу побарабанил в деревянную дверь. — А ну не дёргайся там, упырь недобитый, — хриплый прокуренный голос, казалось, ножом проник в воспалённый мозг, минуя уши. Я опять застонала. Лучше бы ты меня пристрелил, незнакомец, зачем оставляешь в таких страданиях. Я с трудом подняла руку и нащупала что-то твёрдое напротив лица. Какие-то холодные, скорее всего металлические, детали. Выпуклые шарики. Линии. Если бы пальцы слушались, я, как художник, могла бы больше доверять собственным ощущениям. Справа был какой-то мягкий бортик. Слева — тоже. И вокруг — кромешная темнота. Темнота, конечно, была спасением. Если бы возле меня появился какой-нибудь свет, я бы страшно мучилась. Нервные рецепторы, внезапно и непонятно замороженные, способные на данный момент передавать только гадости, донесли, что меня неравномерно покачивает, как при езде по ухабам. Память опять любезно подкинула картины из недавнего прошлого, и я попыталась заорать. Видимо, связкам тоже пришлось несладко: раздался едва слышный хрип. В дверь опять постучали. — Тише, детка, — услышала я всё тот же тошнотворный голос. — Сейчас доберемся до места и пообщаемся. Дальше последовал какой-то подозрительный смешок, не предвещавший ничего хорошего. Вряд ли на этом месте меня напоят чем-нибудь жизневозрождающим и положат спать. Добьют, пожалуй — и то хлеб. Даже если бы Тамаш… Тамаш!!! Я в третий раз попыталась принять вертикальное положение и так приложилась лбом, что спасительная темнота наполнилась разноцветными кругами и зигзагами. — Какая настырная, — прокомментировал голос из темноты. — А вот как открою гроб, и мигом сгоришь, на солнышке-то. Гроб?! Я попыталась испуганно крикнуть, но легкие всё ещё работали на экономном режиме и у меня опять ничего не вышло. Я так перепугалась, что пальцы забыли о своём нежелании слушаться команд и ещё раз ощупали всё вокруг. Рюшки. Атлас. Вся крышка изнутри в каких-то разноразмерных пупырышках. Швах?.. Сучках?.. Камнях?!! А перед моим лицом — ну точно, крепеж для его девайса. — Теодо-о-ор!!! — постаралась завопить я. Вышло не очень. — Взывает к каким-то тёмным богам, — глухо пояснил голос кому-то другому. — Больше похоже на ругань, — ответил молодой лирический тенор. — Ты даже не можешь себе представить, Аугусто, на что способны эти исчадия ада, — медленно и хрипло начал первый голос. — Эти порождения сатаны, эти демоны из преисподней. Они выпьют тебя до дна и сделают такими же, как они сами! — Нет, я не хочу быть такой, как она, — задумчиво донеслось до исчадия, то есть меня. — Выглядела она неважнецки, прямо сказать. Я надеялся, вампиры краше. — Она не просто выпьет тебя, — этот прокуренный специалист по нежити добавил в голос замогильного холодка. — Она восстанет ночью из гроба, и тот, кто не успел спрятаться, будет завлечен в её цепкие объятия дьявольским обольщением! Она приманит тебя своим послесмертным сладострастием, ввергнет в пучину геенны огненной, в самое пекло, страшными извращениями и противоестественными утехами! К психотерапевту тебе бы, милок, подумала я, несмотря на всё моё состояние. — Она заманит тебя к себе, и, перед тем, как отдать твою душу врагу рода человеческого, наиграется с тобой, как с лёгкой добычей, безвольной игрушкой, на всё согласною куклой! На некоторое время воцарилось молчание. Все, кто был свидетелем диалога, включая меня, разворачивали в своём воображении максимально доступные каждому картины сладострастия и утех. — Вампиры — велиары во плоти, гении чувственного наслаждения, создания похоти и распутства! Титаны разврата, боги плотоугодия! Я не спец в игре мужских гормонов, но осталась уверена, что старому извращенцу удалось максимально заинтересовать своего юного собеседника. А ещё я представила, как после подобной рекламы он открывает гроб и видит там меня. Мастера любострастия и магистра сластолюбия. От подобных творческих усилий у меня опять разболелась голова и я постаралась не прислушиваться к бубнящим над крышкой голосам. Так. Что мы имеем в сухом остатке? Две руки, предположительно две ноги, одна раздираемая смертными муками голова, в которую как будто вогнали раскаленный штырь, и память. Память меня подвела, выдавая единичные, разрозненные кадры. Я смутно ощущала, что мне совсем не нужно вспоминать всё, что произошло между теддиным лечением и пробуждением в гробу, хотя бы ради сохранения собственной психики, и всё равно стыд за произошедшее нахлынул волной и я почувствовала, как горят щёки и уши. Один несомненный плюс: если я способна краснеть, значит, я жива. Очевидность, скажете вы? Вовсе нет, отвечу вам я. Я вообще не была уверена ни в чем, помимо понимания, что я лежу в Теддином гробу и куда-то еду пообщаться с ценителем вампирской клубнички. Сразу поясню, что мои психические реакции не сильно отличаются от ваших, и я не начала истерить и стучаться с требованием немедленно меня выпустить только потому, что моё тело практически полностью игнорировало команды мозга. Даже руки после нервного ощупывания внутреннего убранства так устали, что я практически не могла ими шевелить. Велеречивый эротоман на время замолчал и позволил своему другу переварить сказанное. Я совсем не была уверена, что это хорошо, потому что в тишине слишком многое стало разворачиваться перед моим мысленным взором. Обрывки воспоминаний теснились перед внутренним наблюдателем, толкаясь, отпихивая друг друга и стремясь показать себя как можно эффектнее и разнообразнее. Сейчас Воспоминание Номер Один проложило себе путь локтями, прямо к микрофону: — Ты уверена, что с тобой всё нормально? — с сомнением уточняет Теодор, поднимая меня с пола. Я громко смеюсь: мне очень весело, что пол такой твёрдый, Тедди такой растерянный, а я такая божественная. У Тедди очаровательная ямочка на подбородке и розовый передничек, который он забыл снять. Вид передничка опять роняет меня на пол и я бьюсь в приступах безудержного хохота. — Джи, остановись! — кричит Воспоминание Номер Два голосом моего белобрысого приятеля и вырывает у меня из рук джезву с кофе. Я пью прямо из неё, чтобы доказать, что его кофе — лучший в мире и я готова за него умереть. Смерть мне кажется очень веселым развлечением, а потом пол начинает стремительно приближаться к моему лицу, и только нечеловеческая реакция вампира мешает мне слиться с кафелем в трогательном единении. Воспоминание Номер Три отличается особенной шумностью: — Ну какой ремонт??? — в ужасе кричит мой самопровозглашенный охранник, когда я на его глазах выкидываю мебель из розовой комнаты в коридор и требую срочно принести мне клей и рулон новых обоев. Почему-то непременно в зелёный горошек. На глазах хозяина стул, обитый розовым плюшем, с размаху выбрасывается в распахнутое окно прямо на припаркованный катафалк. Из катафалка выскакивают Мистер Хвостик и Кудряшка, а я с хохотом прячусь за занавесками и требую, чтобы Тедди крикнул им, что это не мы. Воспоминание Номер Четыре подогрето тёплым огнем от маленьких круглых свечек. Нет-нет, гоните его в шею!!! Оно безжалостно раскрывает передо мной свою обрывочную презентацию: ванна, лепестки роз, задумчивый Теодор и я с удочкой, ловлю карасей. Как в детстве, на даче. Удочка наскоро сделана из антенны, которая не нужна: всё равно пульт без батареек. Я пытаюсь схватиться за голову, но у меня ничего не получается. Я не знаю, сколько прошло времени между таблеткой и моим нынешним положением, но, боюсь, я раньше умру от стыда, чем увижу всё. Воспоминание Номер Пять подсказывает, что мне по-прежнему очень весело. Мне весело везде и всегда. Я говорю Тедди, что он офигенный, а потом мы целуемся на минус первом под какую-то торжественную музыку. Очень может быть, что музыка была исключительно в моей голове. Я стаскиваю с шеи розарии и кидаю их на кресло. Только всё это очень быстро прекращается на самом интересном месте, потому что дверь распахивается и я вижу разъяренные глаза Натана. Очень прошу его извиниться и покинуть помещение, не переставая смеяться взахлёб. Натан спокойно поднимает оставленный на столе пузырёк с таблетками и пробует одну на вкус, потом нюхает початую зелёную бутылку. В ужасе смотрит на меня и даёт подзатыльник Тедди. Кажется, он что-то спрашивает про давность моих безумств, но я их не слушаю — у меня в голове целый фонтан новых идей. Воспоминание Шесть заставляет меня застонать в голос: я вишу на шее Натана и требую срочно жениться на мне и нарожать много маленьких натанят, причем здесь и немедленно, я слишком долго скрывала силу своих чувств. Непередаваемое выражение лица у адресата моих атак заставляет меня хохотать до слез. В углу дуется Теодор. Седьмой набор картинок стаскивает Шестой с трибуны и являет мне двух вампиров, безуспешно пытающихся засунуть в меня какое-то лекарство, потому что рвоту вызывать поздно. Я довольно успешно убегаю и заявляю, что добавки мне не надо, у меня всё и так зашибись. Восьмое воспоминание заканчивается на самом интересном. Примерно на третьем круге вокруг стола, когда бессмертные меня практически окружили и поймали, раздается требовательный стук в дверь. Натан и Тедди на несколько секунд теряют бдительность, совещаясь, как лучше поступить. Я же времени не трачу, иду в разгромленную комнату и беру подсвечник. Потом такой же твёрдой и лишенной каких бы то ни было тревог поступью подхожу к двери и настежь её распахиваю, пряча крест за спиной. — Вообще-то тут есть звонок, — сообщаю я Тамашу, который в недоумении застыл у входа, держа за шкирку какого-то бедолагу. Видимо, тот требовался для приглашения. В подтверждение своих слов я даже пару раз нажимаю на кнопку, давая мгновенный мастер-класс. Вместо стандартного «бзбз» на весь дом звучит «Ария Тореадора». Я снова начинаю громко хохотать, чем вызываю ещё больший разрыв шаблона. Бедолага выпадает из разжавшейся бессмертной руки и в панике убегает. — Ну что же мы стоим, как не родные, проходите, пожалуйста! — милостиво говорю я.