Сказки Сестры-Луны

Приближался День сотворения эльфов. Богиня в честь своего же праздника давно подготовила и свои бриллианты, чтобы земля казалась под ними белее и чище, и голубые небеса, чтобы они сверкали еще ярче. Снег шел тихо. Снежинки парили в воздухе, мелкие, как пекарская мука, и играли в догонялки с румяными детьми. Аклар долгое время смотрел в чистейшие радостные небеса и думал о том, насколько же жестока их Повелительница. Тяжело знать истинные мотивы своей богини и принимать всю эту мишуру со спокойствием на душе. В сумке свежепойманый и связанный заяц лихо дернулся, в который раз пытаясь освободиться от пут, но эльф был к этому привычен: уже много времени он не убивал свою добычу сразу. Тот эльф, что позарится на невинную душу в заповедных лесах, рискует очень скоро познакомится с Алой Рысью. Аклар был не из тех дуролеев, что мечтают стать обедом Охотницы-На-Охотников. Впрочем, ловить живность, чтобы убить ее в другом месте, законами Лиалель не возбранялось. Очередная формальность, которая могла прийти в голову только их богине. Он был зол на нее и на свою сестру. Эасмасс — «перезвон хрусталя» — был исконным краем эльфов с тех самых пор, как Лиалель придумала перворожденных. Каждый камень в этих горах был под ее властью и подчинялся ее слову, и словам тех, кого она избрала. Воздух здесь вибрировал от магии и магии ее слуг, существ, вытканных из лунного света. Эти существа, называемые Сияниями, были не добры и не злы, и их направляла лишь воля Лиалель, но ни одна любящая мать не подпустила бы своего ребенка к одному из этих странных созданий. Сейчас Сияния кружили вокруг Семи Серебряных Башен, запевая свои песни о славе Повелительницы. Их голоса были прекрасны, и слушающих их эльф испытывал ощущение сродни тому, что чувствует умирающий от жажды, делающий первый глоток воды. Хорошо, что они пели слишком высоко, чтобы можно было как следует расслышать их: порой эльфы сходили с ума от пережитых эмоций. В самых запущенных случаях даже уходили служить в храмы. Тем временем дети перестали визжать и носиться. Они облепили вокруг одного из проходящих мимо жрецов в сизой рясе, расшитой камнями. Одному из шайки, видимо заводиле, жрец был знаком.  — Дядь ил’Нар! Ну дядь! Ну расскажи! — судя по приставке, жрец был его близким родственником. Да и немногие бы дети осмелились в таком тоне говорить со слугой Повелительницы. Жрец с неприкрытым ужасом окинул взглядом всю компанию и решил сделать вид, что не расслышал, надвинув капюшон по самые глаза. Он бочком попытался пролезть мимо детей, но ему это не удалось.  — Дядь ил’Нар! Расскажи-и-и! — нестройным хором загомонила толпа. Детям, осознавшим, что жертва пытается уйти, стало все равно, что большинству из них он дядей не приходится. Жрец, кажется, даже икнул от страха, окинул еще раз надвигающуюся на него опасность взглядом, осмотрел улицу в поисках помощи и, не найдя ее, с поистине божественным смирением в голосе произнес:  — Ил’Эрго, ты совсем достал меня сегодня. Чего ты хочешь?  — Расскажи еще раз ту сказку!  — Это не сказка, ил’Эрго.  — Все равно расскажи! Пожалуйста-а-а! — под конец уговоров хор детей стал стройнее. Видимо, общая цель способствовала развитию коллективного разума. Или что там бывает у детей в таких случаях. Жрец приложил руку к сердцу и прикрыл глаза, явно прося у своего покровительницы помощи. Дети продолжали смотреть на него настойчиво и с напором, с той непоколебимой уверенностью возраста, когда слово «пожалуйста» было действительно волшебным. Жрец открыл один глаз. Удостоверился, что богиня не вняла его мольбам и не превратила надоедливых детей в пыль, и смирился со своей судьбой.  — Ладно. Хорошо. Да хорошо, я сказал, не голосите! — жрец откинул назад капюшон. Надо же молодой совсем — уши едва острее человеческих. Может поэтому он так легко отнесся к докучливой толпе. — Ну, — с улыбкой сказал он, — что именно рассказать?  — Как Лиалель придумала эльфов! Только не надо про Реан и все такое — это скучно. Он нахмурился, но все же начал рассказ:  — Не было в ту пору эльфов и людей, и гномов, и орков, и их собратьев не было тоже. Были лишь заповедные леса, в которых правила одна лишь Лиалель по своим законам. — Дети не сразу осознали, что их просьбу-таки выполнили, так что жрецу пришлось остановиться, ожидая, пока они перестанут толкаться и прислушаются к его словам. — Долго и еще дольше так было, пока не взяла зависть духа пустынь по имени Иггрилаг. В его царстве не было таких богатств, какие были у Лиалель, и придумал он своих детей. И назвал он их людьми, и нарек он их царями над природой, зверями и гадами. И было так. Племянник жреца толкнул соседа локтем и прошептал:  — Сейчас самое интересное начнется! Жрец сделал вид, что не заметил, хотя Аклар мог поклясться, что заметил, как дернулся уголок его губ. Ох нетипичный и жрец ему попался!  — Люди придумали свои правила, которые не были правилами Лиалель. Рассердилась на них Повелительница, но поделать ничего не могла, потому что не она их придумала. Тогда придумала она своих детей, и нарекла их эльфами. Первую она придумала такой, как была сама. Но люди назвали ее женщиной и смеялись над ней, не хотели слушать ее. Второго она придумала такого, как Иггрилаг, и люди назвали его мужчиной. Потом и других придумала она, а первых двух оставила править над эльфами по ее законам. Два правителя были между собой равны, и ни один из них не был всегда прав или всегда не прав. Лиалель нравилось это и не хотела она, чтобы как у людей то было, и нарекла она, что правители не могут быть друг другу мужем и женой, не могут быть сестрой и братом. И было так. — Жрец остановился на секунду, оканчивая рассказ, а после продолжил: — С тех давних пор наша Империя существует здесь, в Хрустальных Горах, в Эасмасс, а в заповедные леса не может без дозволения эльфа зайти ни один человек.  — А почему гном может?  — Что? — жрец обратил внимание на одну девчонку с затейливой косой. Аклару и самому стало интересно, что ответит жрец на такой каверзный вопрос.  — Ну, гном. Они ведь нападают на нас, потому что у них нет дома. Почему Повелительница дозволяет им это?  — Потому что на то воля Повелительницы, — твердо ответил жрец. — И не нам сомневаться в ней. Аклар испытал разочарование. Скучно, банально, избито. В таком духе отвечают жрецы на любой неудобный вопрос. «Такова воля Ее», «Не нам сомневаться», «Мы лишь орудия» и так далее. Ох, знали бы они ее истинные мотивы… Хотя, если бы и знали, мнение их не поменялось бы. Он даже чуточку завидовал их такой непоколебимой вере. Удостоверившись, что жрец слишком занят разговором с детьми, Аклар выскользнул из тени незамеченным, и пошел дальше. Чем ближе он подходил к женскому дворцу, чем больше злость, от которой он пытался избавиться несколько дней в заповедных лесах, накатывала на него. Он не взял с собой ни лошади, ни еды, питаясь только богатствами лесов. Он думал, что подобная разгрузка поможет его мыслям очиститься, и Лиалель даст ответы на все его вопросы, но время шло, а богиня молчала. Последней каплей стала охота. Тогда он вернулся домой, привел себя в порядок, вернулся в заповедный лес, чтобы поймать зайца, и долго стоял над ним, не решаясь убить. Зверь косился на него обезумевшим от страха взглядом и молотил сильными задними лапами. Где-то далеко, почти неразличимо даже для эльфа, раздалось предупреждающее рычание. Аклар никогда не видел и не слышал Алой Рыси, но понял, что это она.  — Ах вот как, — медленно проговорил он. — Я просил дать мне ответы, но ты молчала. Но стоило мне позариться на хоть одну невинную душу, как ты тут же подала голос. Ну так смотри же на меня! Я безоружен, я такая же добыча для тебя, как заяц для меня. Может хоть так ты обратишь на меня свой взгляд! Зимний лес молчал, только стоять становилось все холоднее. Аклар подумал, что не хочет быть ничьей добычей, поэтому сказал зайцу успокаивающее слово, запихнул в сумку и отправился в город. Он прошел в открытые ворота, оббитые изумрудами и сапфирами, и кивнул, приветствующей его страже. Во дворе стояла непривычная этому месту тишина. Ну да, знать, в отличие от простолюдинов, уже знала, что ее ждет. Во дворце при его появлении зажглись кристаллы, растущие прямо из стен, кидая повсюду радужные блики, — магия приветствовала своего владыку, но он давно перестал обращать внимание на такие мелочи. У императорского крыла его остановил караул.  — Простите, оз’Аклар, но императрица хотела отобедать в одиночестве. Никому не позволено ее беспокоить. Даже вам. Аклар сверкнул глазами.  — Мне нужно к ней! Это касается Хрустальной Империи!  — Сожалею, но приказ есть приказ. Он едва подавил в себе желание одним своим словом разбросать этих наглецов в стороны, но вовремя одернул себя. Не было никакого смысла срываться на эльфах, честно выполняющих свою работу. Раздался звук когтей, цокающих по зеркальным плитам. Горный грифон вышел в коридор, услышав знакомый голос. Эта зверушка его сестры была живой насмешкой богини над своими детьми. Неприкосновенный царь зверей, повелитель небес, был создан, чтобы воплощать в себе величие и жесткость самой природы. Его тело не было приспособлено для гладкого дворцового пола, где ходить ему мешали свои же когти. На том месте, где птичья голова переходила в львиную шею, вместо крыльев были два уродливых шрама. Императрица самолично выходила его своей магией после очередного набега контрабандистов-гномов. Шикарное фиолетовое грифонье оперение ценилось и у его народа, но эльфы собирали их вручную, когда приходил сезон линьки. Гномы же решили взять свое иным способом. По мнению Аклара гораздо милосерднее было добить несчастное животное, и сейчас он лишний раз убедился в этом. Из-под золотистой шерсти торчали ребра, перья выглядели грязными. Грифон умирал медленно и тоскливо от собственной беспомощности. Аклар знал, что тому исправно приносили еще теплое мясо, и не понимали, почему он не притрагивается к пище. Ему нужно не это. Аклар кивнул грифону, и он мог поклясться, что бессловесная тварь кивнула в ответ. Охотник понял охотника. Грифону нужна была кровь. Страх. Торжество. Что-то, чтобы почувствовать себя вновь тем, кем он был когда-то. Аклар потянулся к затихшей сумке. Что ж, у богини все же есть чувство юмора! Под изумленными взглядами стражи он достал вмиг ожившего зайца.  — Ну давай. Покажи себя, царь небес, — и отпустил. Заяц рванул так, словно от этого зависела его жизнь — впрочем, именно так оно и было. Грифон, нелепо вскидывая лапы, кинулся следом, издав боевой клич. Он сбил с ног стражников, и Аклар, смеясь, словно ему было первое столетие, побежал по направлению к большой столовой. Очевидно, его сестра обедала там. Через несколько поворотов за его спиной раздались крики и звуки погони, но Аклар не обратил на них внимания. Слишком он устал идти на поводу у этой женщины. Не успел он распахнуть двери в столовую, с пола до полка увешенную выращенными сияющими кристаллами, как в его горло уперся алмазный наконечник копья. Такие были только у личной охраны его сестры. Каждый из них лично приносил ей клятву верности и присягал на то, что жив только до того момента, пока жива она. Императрица подняла на него свои невероятно лазурные, но слепые глаза, отложила приборы, взяла со стола салфетку, не спеша вытерла рот и руки, и только после этого заговорила:  — Добрый день, ил’Аклар. Ты всегда знал толк в сногсшибательных появлениях. Присоединяйся к трапезе, раз пришел. Она обратилась к нему с родственной, а не официальной приставкой и даже позволила себе улыбнуться, и копье у его горла убрали.  — Оставьте нас, — сухо попросил Аклар. Императрица кивнула, и стража вышла, неслышно прикрыв двери.  — Присоединяйся, — повторила она, снова взявшись за приборы. Аклар даже не взглянул на то, что было на столе, оставшись стоять.  — Озар’Анари, я бы посоветовал тебе казнить своего повара.  — С какой стати?  — С такой, что он, по всей видимости, подмешал тебе не те грибы в еду. Ибо твои последние решения вызывают ряд вопросов. Приборы звякнули по тарелке. Анари подняла голову. Она была старше его: кончики ее ушей были чуть ли не два раза острее и выше, но только это говорило о ее возрасте. Аклар всегда рассматривал их, чтобы не встречаться с ее пронзительно-белесым взглядом, от которого у него до сих пор бежали мурашки. Анари справилась с гневом и заговорила:  — Это не мои решения, ил’Аклар. Это решения Лиалель.  — То есть, — тихо и нарочито спокойно начал он, — это она сказала тебе, что эльфы должны оставить Хрустальные Горы и оставить их этим варварам-гномам?  — Именно так, ил’Аклар. Императрица в разговоре трижды неофициально обратилась к нему, теперь он мог ответить ей тем же.  — Ил’Анари, ты в своем уме? Как ты себе это представляешь?!  — Очень просто. Все эльфы собирают вещи. И уходят. На этом все.  — Куда?  — В заповедные леса. Прошлым летом там было много пожаров. Лиалель дозволила нам обосноваться на выжженных местах.  — Ты можешь себе представить, чтобы старики, женщины, малые дети, все дворяне и крестьяне, бросили все, что они нажили, взяли с собой только то, что могут унести, и пошли за тобой туда, где у них не будет ничего?! На такую ораву не напасешься припасов, а в заповедных лесах нельзя убивать дичь, нам придется питаться подножным кормом! Зимой! Я один едва выжил там пару дней.  — Я наслышана о твоих похождениях. Лиалель ответила тебе что-то?  — Нет. Вместо нее очень красноречиво ответил мне мой желудок. Они молчали. На этот раз первой не выдержала Анари.  — Послушай, я знаю, что это опасно. И что будет много смертей. И что многие не пойдут за мной. Лиалель предупредила меня. И даже об этом разговоре я тоже знала заранее. Все будут винить меня. Меня, а не ее, потому что я могу ошибаться, а Лиалель нет. И только я одна буду знать, что права. Только я одна. Лиалель сказала мне, что все, кто не пойдут, погибнут от рук гномов. Я не знаю, как и когда это произойдет, поэтому выступить нужно как можно скорее. Я верю ей. Мы все должны верить ей. Анари, наверное, надеялась растрогать его своей речью, но вместо этого она привела его в бешенство.  — Знаешь, во что верю я?! Я верю в это! — он скинул с плеча лук, с которого так и не снял тетиву. Тот не был настоящим оружием, скорее показателем статуса владельца, но Анари поняла его. — И в это! — походный кинжал вонзился в отполированную столешницу. — Я верю в то, что если неотесанные дикари приходят в наш дом, мы должны им дать пинок под зад, а не бежать! Посмотри на своего грифона! Вот, что они делают с нами, ил’Анари. Этого хочет твоя богиня? Анари встала.  — Она такая же моя, как и твоя! И ты пойдешь и за ней, и за мной, иначе…  — Иначе что? Этого она тебе не поведала? А хочешь я, — он распалялся все больше, — я расскажу тебе, что будет? Мы спустимся в леса, одна часть эльфов умрет от голода, другая от лишений и болезней, а третья — самая многочисленная — от когтей Алой Рыси, потому что немногие устоят перед соблазном добыть себе дичи на ужин и наконец поесть досыта. Те, что выживут, попробуют построить новую Империю, с чистого листа. Но окажется, что это не так-то просто. Тебя убьют в одном из бунтов. Затопчут толпой. Те, что останутся, уйдут к людям. Их дети уже не будут эльфами. Они будут ими уже наполовину. Их дети — на четверть. Дальше ты понимаешь сама. — Аклар наклонился над столом. — Мы исчезнем с лица Реана, сестра. Лиалель наигралась с нами. Она хочет избавиться от нас, как избалованные дети избавляются от надоевших игрушек. Брат и сестра смотрели друг на друга долго.  — Император дал свое согласие на уход отсюда, — тихо сказала Анари. — Если ты не пойдешь с нами, я вычеркну твое имя из рода. Аклар стал, словно пораженный громом. Когда дар речи вернулся к нему, он сказал:  — Счастливо сгинуть в лесах, озар’Анари. Надеюсь, Лиалель о мертвых заботится лучше, чем о живых. Развернувшись на пятках, он вышел из столовой. Анари не стала его останавливать — знала, что бесполезно. Они с ней были одинаково упрямы. Скорее всего она пошлет за ним через пару дней, когда эмоции улягутся, а он, как ей казалось, хорошо обдумает свои и ее слова. Велит дать ему с десяток плетей, чтобы показать свою власть перед двором, и силком потащит вместе с собой. Только вот его в городе уже не будет. Он вышел из дворца и услышал боевой клич грифона. Аклар обернулся и, догадавшись, посмотрел вверх. На крыше одной из башен он увидел силуэт бескрылого грифона. Хищник в последний раз ощутил себя тем, кем он должен являться по праву, и решил умереть с этим чувством. Аклар подумал, что им всем следовало бы поступить так же. Он уже знал, что будет красоваться на его гербе вместо нарцисса, раз уж его исключают из рода. Грифон. Первый сумрачник в истории последний раз шел по улицам своего родного города. Сегодня свершилось то, что историки впоследствии назовут Расколом эльфов. И было так.