Сказки Сестры-Луны

Слишком хорошо. Так не бывает. На запястье чужая рука. На плечах саднят свежие царапины от зубов. Пахнет мятой и полынью. Хочется спать.  — Хочешь, я подарю тебе половину этого мира? — голос его казался чем-то чужеродным. Тяжесть с запястья перебралась на торс. На нем сидели, бесцеремонно упираясь руками на плечи. Ее кулон в виде полумесяца раскачивался меж двух грудей и изредка бил его по подбородку.  — Нет, — ее горячее дыхание, вот откуда полынь. — Хочу весь, без остатка. Еще один поцелуй. Влажный, желанный. Иггрилаг! Это его кожа покрылась мурашками или ее? Люцим выдохнул и откинулся на подушки. Он не верил. Не бывает так только от одного прикосновения оголенной кожи. Дьюна дышала тяжело: то ли устала, то ли у нее самой перехватывало дыхание. Ее волосы неприятно щекотали его шею и лезли в рот, но он терпел. За окном звенела вьюга и настойчиво билась в окна мелким снегом. Сквозняки продували во все щели. Одеяло валялось на полу. Жарко. Простынь липла к мокрым от пота телам.  — Дышать не забывай, — ухмыльнулся Люцим. Дьюна фыркнула и улыбнулась в ответ. Она оплела руками его шею. Кисти — вот откуда мята. Полынь ей шла больше.  — Ты хорош не только в джиге, — она уткнулась носом в его ключицу. — Будто тебя учили и тому, и другому. Эта фраза неприятно напомнила ему дворец, и он напрягся. Учитель по танцам говорил, что эльфийская джига больше, чем любой другой танец, напоминает отношения без прикрас: никогда не знаешь, какой будет следующая нота или кто окажется твоим партнером — а потому и научиться ей невозможно. Не то, что все эти придворные вальсирования.  — Ты был хорош, пока не заговорил. Так банально обещать то, чего не можешь выполнить, Мюрет. Аж тошно стало, вот честно. И дарить мне весь мир со всеми его гадостями и гнилью как-то не слишком романтично. Люцим хотел сказать, что мог бы сделать все, что только ей заблагорассудиться. Любой ее каприз, начиная от клубники в разгар зимы и заканчивая ручной коброй, он был готов исполнить, только бы побыть с ней рядом. Он даже набрал воздух, чтобы сказать, что он не Мюрет, а Люцим, тот самый Люцим, который наследник и императреныш, но вдруг подумал, в какие же надо лезть дебри и рассказывать с самого начала, как он оказался в Лесу Предков, удовлетворять ее нездоровое любопытство и выслушивать о себе не самые лицеприятные вещи за ложь, и промолчал. Его внутренний голос с нотками Бреголнара поведал ему, что он бесхребетный слюнтяй и размазня. Настроение пропало.  — Скоро рассвет. Мне надо уходить. Дьюна, в это время водившая пальчиком по его уху, разочарованно выдохнула, но слезла с него. Это ему всегда нравилось в ней: она словно чувствовала, когда можно закатить истерику и скандал, а когда это не возымеет никакого эффекта.  — Попытайся не попасться волкам, как в тот раз. Я не прощу тебе, если вдруг тебя спасет кто-то другой, — сказала она в то время, когда он шнуровал свои сапоги. Люцим мельком взглянул на нее. Дьюна по-прежнему лежала на кровати, подперев руку головой и лукаво улыбаясь. Лохматая, бесстыжая, резковатая. Из одежды — только кулон. Она прищурилась, встретившись с ним взглядом. Предки, что эта девчонка с ним делает? Он усилием воли заставил себя сосредоточиться на шнуровке.  — Я это учту, — уклончиво ответил он. — Так уж и быть. Лучше стану волчьим обедом, чем дам себя спасти. Надеюсь, у них будет изжога от эльфятины. Дьюна расхохоталась.  — Теперь я думаю, что скорее ты их съешь, чем они тебя. — Люцим пропустил эту шпильку мимо ушей. Состязаться в остроумии с ней было так же нелепо, как кичиться навыком фехтования перед диким зверем. Они молчали. Люцим пытался справиться со шнуровкой и не обращать внимания на наблюдающую за ним Дьюну. За окном вьюга протяжно пела зимний гимн синевы и холода. Так не хотелось уходить. Горячие ладони оплели его талию.  — Когда ты вернешься? Люцим глубоко задышал, пытаясь вытрясти из головы туман, застилающий его разум.  — Я… — слова не шли. Он слишком любил ее сейчас, чтобы давать ложные надежды. — Я не знаю. Скорее всего, никогда.  — Ты женишься? Острый подбородок Дьюны надавил ему на плечо, мягкая грудь уперлась в спину. Он положил руку на ее ладонь. Хотелось тепла близкого тела. Больше, ярче, слаще. Бреголнар и правда недавно заговорил с ним о помолвке. Якобы жена и дети должны стать для него неким якорем в жизни. Чушь какая! Он бы не отказался от настоящего якоря и соленого воздуха в лицо. Он попробует еще раз. Возможно, он успеет. Возможно, сможет. Ему плевать, сколько раз он об этом пожалеет. Если бы Бреголнар дал ему волю…  — Да, — наконец ответил Люцим. — Ты же не согласишься делить меня с кем-то еще?  — Я уже сказала, что не согласна на половину. Хочу тебя всего, без остатка. Он извернулся и зарылся носом в ее волосы. Снова полынь.  — Я тебя…  — Молчи. Не говори ничего! Не надо, — непривычно тонким голосом сказала Дьюна. Задвижка на окне не выдержала и распахнулась. В комнату ворвались снежинки, как воины при осаде замка, ветер окатил их и завыл торжествующе и враждебно. Они не двинулись с места. Люциму было хорошо. Где-то внутри него, посреди снегов и льдов, расцветали яркими пятнами нарциссы, и солнце грело так тепло и ласково, как бывает только после долгой зимы. Так тихо, так светло, так радостно. После этого он долго, очень долго — всю жизнь — будет искать в себе это чувство. Он перепробует многих девушек, пряных как вино и бодрящих как весенний ручей, но никогда снова не насладится им. Только воспоминание об этом, трепетное как сон, будет греть его, и он будет знать, что когда-то любил. Когда они сидели посреди метели, зимние звезды танцевали над ними вальс и таяли на их горячих плечах; когда ветер выл свои воинственные гимны; когда им было жарко вдвоем. Что-то похожее он испытает лишь тогда, когда увидит своего первенца, и на мгновение его поглотит стыд перед своим отцом, поняв, что тот испытывал к нему. Но до этого было далеко. Чуть меньше, чем вечность. А сейчас у него во рту было горько от запаха полыни. В душе хорошо от дикой мяты. Как будто так бывает!  — Заболеешь, — выдохнул Люцим ей на ухо. Дьюна только крепче прижалась к нему. Он обязательно попробует сбежать снова. А если нет… Только бы Бреголнар не подобрал ему кого-то из полуденок. О Повелительница, он же умрет со скуки с этими бесхребетными коровами! Люцим мог поклясться, что все они сбегут от него еще до свадьбы. Правда, каждый день просыпаться с одной из лесных гадюк из своего же дворца, ему тоже не хотелось. Сумрачницу ему взять в жены, что ли? Вот был бы номер. Говорят, они неплохо разбираются в ядах. Что ж, это всегда можно провернуть в свою сторону, если правильно построить отношения. И обязательно завести личного повара. Какая все-таки лезет в голову чушь. Ох, если бы отец хоть раз доверился ему… А может он и сам виноват, но менять что-то уже поздно. Нарциссы у него в груди стремительно вяли, погребаясь под слоями безупречно блестящего снега. Люцим встал, освобождаясь от приятного плена нежных девичьих рук, и закрыл окно. Звуки метели стали тише.  — Прощай, — кинул он, проходя мимо. — Мне правда пора, Дью. Прости.  — Лучше бы тебя тогда загрызли волки, — всхлипнула она. Люцим остановился, задумавшись.  — Может быть, — они смотрели друг на друга. — Может быть. Люцим, четвертый в роду носитель своего имени, первенец великого императора Бреголнара Светлейшего, наследник престола, сын мудрейшей Авитаэль и пасынок прекрасной Лиалель, вышел за дверь и проглотил слезы. Он не плакал, когда сжигали тело его матери, потому что огонь высушил все его слезы и сжег ресницы, отчего они у него болели еще несколько дней, поэтому ему казалось кощунством, что он заплачет сейчас. Если бы Бреголнар дал ему волю, он бы обязательно смог гордиться им! Его никогда бы не назвали императренышем. Он чувствовал в себе силу сделать много, но не знал, как именно ему поступить. Если бы ему кто-то позволил пробовать и ошибаться — он бы отдал полжизни за это сокровище. Повинуясь секундному порыву, он обернулся. С окна второго этажа на него смотрела Дьюна. Она держала в руке кулон, словно порываясь выбросить его, но в последнюю минуту передумала.  — Я буду помнить тебя всю жизнь, слышишь?! — закричал он. Дьюна не слышала его, но поняла. Она кивнула и закрыла ставни. «Холодно», — прочитал он по ее губам и согласился. Солнце поднялось уже на три пальца над землей. Нужно было выдвигаться в путь. Все треволнения отойдут на задний план, когда седло натрет зад и будешь думать, не сбился ли ты с пути в этой глухомани. А Люцим сбежит снова. Обязательно сбежит. Хотя бы попробует. Он даст себе право на ошибку.