Timelapse

Он родился ранней весной: сначала был тугим, как кулачок, маленьким твердым коконом с ярко-зеленой каплей-сердцем внутри. Ленивое солнце время от времени играло с ним, дразнило, будто котенка, — то погладит, то оставит золотую пыльцу на влажном дрожащем темечке, то выльет целую горсть горячего меда сверху. Он пах терпкой жизнью, дождем и светом. Он не знал, что был некрасив. Когда устремился всем своим естеством ввысь, к небу, полупрозрачные лучи задорно хлопнули его по распростертой ладошке — и неважно, что все остальные протянули по пять изящных пальцев-крылышек; солнце дало ему «четыре». Он не знал о несовершенстве своих линий. Не догадывался, что его углы недостаточно остры, ножка — чересчур длинна, а витиеватая роспись прожилок искривилась на правую сторону. Не смотрел на других. Не сравнивал. Ветер бывал тих и нежен, как любящая мать: ласкал исписанные солнцем узоры, дул на обожженную тонкую кожицу, играл в догонялки, заставляя танцевать, лететь, прыгать. Бывал зол и свиреп, будто вырвавшийся из бездны демон с плащом из грома и молний. Тогда бил наотмашь, стонал и хрипел, рвал, резал, ранил. Выдергивал с корнем и красоту, и уродство, не размениваясь на предрассудки. Он любил ветер и солнце, любил дождь, холодный, восковый, обращающийся бриллиантами или слезами — солеными, солеными до боли в глазах. Любил ночь, что делала его черной тенью, окунала в космос, рисуя мягкой кистью далекие звезды. «Их нет», — думал кто-то. «Они просто за тысячи галактик отсюда», — хихикала ночь и льнула, приникала, вплеталась в покрученные сосуды. Любил день и жару, вездесущий свет, обращающий его в зеленого бога, любил и холод, ведь холод обещал скорые обновки и золотую корону. Бог! Величество в золотых шелках, пронизанных огненной кровью в самое сердце, немножечко не такое красивое, как остальные. Ветер поигрывал уголками парадной мантии, ожидая сигнала, спокойный и сдержанный. Престарелый. Усталый. Солнце подмигнуло бледно-желтым, но ветер опоздал и понес своего короля, когда другие уже улетели. Расправил старые крылья, бережно подхватил горящую кленовую капельку в медленном вальсе. А он, величество, знай себе скользил и купался в пронзительных вихрях, кружился, подлетал, протягивал четыре пальца к оголившейся ветви в отчаянном порыве вернуться и согреть; падал вниз тихо, смиренно, сонно. Он приземлился последним — маленький, кривой, со слишком длинной ножкой и гротескными линиями. Тусклый, ржавый, грязно-коричневый. ― Бабушка, смотри, какой лист! Он похож на жука. Я пририсую ему глазки, и он будет жить у меня в альбоме. Мягкие детские касания напоминают ветер, настольная лампа согревает солнцем. Его рассматривают со всех сторон, восхищенно жмурятся, ведь он — тонкая звездная ткань, пламя и все краски заката.