I see you in my sleep

      Сашу в этой жизни часто кляли в бесстыдстве, и ему это порой обидно было — не такой уж он и плохой человек. И вина никогда ему не была чужда, а с годами и вовсе разрасталась в его груди горящим пятном, которое не тушили ни извинения, ни искупление. Собственные проебы выжигались в его памяти навсегда, и он краснел при воспоминаниях и спустя месяц, и спустя пять лет.       Поэтому Вашу всегда думалось: с нравственностью все у него хорошо. Он порядочный человек. Он весь — как положено: отличные отношения в семье, постоянный заработок, своя квартира, чудная девушка. Он ничем не запятнан. У него все — за-ме-ча-тель-но.       Теперь же Саша всматривается в собственное отражение, опершись руками о раковину, и не видит в себе ни капли того, чем когда-то гордился. За полгода от него не осталось ничего, и под глазами залегли круги, как напоминание о бессонных ночах, подаренных ему Женей. Ночах, полных священного удовольствия и адских угрызений совести. Ночах, которые сделали из Ваша тень себя прежнего.       Парень умывается холодной водой, потому что жарко настолько, что ворот свитера душит, и он то и дело его оттягивает, но безрезультатно. Вашу хочется от себя блевать — он умудрился подсесть на человека так, что не был уверен, сможет ли вообще без Гришечкиной. В этой игре он заведомо проигравший. И если собственная боль ему была по плечам, им была заслужена, то боль Ульяны ему не снести. Он знал, что под таким грузом хребет переломится, но выбора нет. И даже будь он, снова и снова Саша бы выбрал Женю.       Он у ее ног, и она наступает на горло его воле, а Саша все дальше подставляется. Ему бы только — еще пять минут с ней. Давится отчаянием и захлебывается эйфорией. Выпивает холодной воды, чтобы побороть тошноту. С благодарностью переодевается в Женину футболку, потому что блядский ворот точно сведет его с ума.       Ульяна за дверью болтает с Женей, и уже, конечно, не светится. Она Сашино настроение схватывала вечно быстрее, чем оно у парня меняться успевало, и их связью всегда гордилась, а теперь она у нее — комом в горле, и девушка не хочет чувствовать, каким чужим стал ей Ваш, но не чувствовать не может. Забалтывает собственные опасения, и на Женю почти не смотрит, потому что сочувствие в его взгляде ее отравляет. Уля, наивная, невинная девочка, так хочет убедить себя в неправде, самой себе не верит, и слезы уже жгут глаза.       Это все просто ошибка. Так не бывает.       Он бы никогда так не поступил.       Саша появляется за ее спиной и осторожно скользит ладонями по напряженным плечам девушки. Его пальцы для нее — колючая проволока, вскрывающая кожу, оставляющая на ней рубцы уязвимости. Уля лишь больше жмется, жмурит глаза, и Женина рука крепче сжимает ее собственную.       Она снова между двумя мужчинами, что превращают ее жизнь в ночной кошмар. От обоих не может отказаться, даже когда все, что ей остается — отхаркивать их ложью, их ошибками, даже когда они ломают ее ребра своими взглядами. Дышать ей больше — нечем.       Ульяна совершенно одна в собственном отчаянии, ей бы хотелось, чтобы Саша да Женя подставили ей свое плечо.       Но вместо этого они обрубают ее крылья, не давая и шанса взлететь.       Девушка лишь смиренно склоняет голову перед ними двумя, позволяя делать все, что заблагорассудится. Видит в собственном самопожертвовании любовь. Не просит ее взамен. И просто не умеет иначе.       Научите.       Я устала гореть, так и не научившись зажигать других.       — Уль, нам поговорить надо, — тихо произносит Саша у нее над ухом, и дыхание его девушку клеймит поражением.       Она знает, что он хочет ей сказать, и слышать это не хочет. Не снесет.       Она знает, что он хочет ей сказать, потому что все в этой комнате насквозь пропиталось недоговоренностью, потому что Дима ей в глаза не смотрит, а у Жени во взгляде вины и жалости столько, что на всех них бы с лихвой хватило, потому что Саша — не ее. Холодный, чужой.       Потому что этого Сашу она не знает.       Женя качает головой, с тихим шелестом сползает с постели, и, в карман руки засунув, отходит к окну. Не знает — должен ли он этот разговор слышать, хочет ли он его слышать, но все же остается. Знает, что осколки Ульяненого разбитого сердца его заденут, что ему это — солью на его незаживающие раны, но быть рядом хочет.       Бесполезный, ломающий больше, чем созидающий, в этот момент он все же хочет остаться с ней честным. Остаться с ней.       У Ули движения нервные, резкие, она следом за Женей тоже встает, но чувствует, что внутри все покрывается коркой льда, и каждый шаг в сторону Саши все сложнее, ноги слабеют, и она уверена, что вот-вот падет к его ногам. И лежать там останется, если это будет способно остановить Сашину потерю.       Ваш тупит взгляд в пол, и слезы глаза девушки жгут, она держаться уже не может, и когда Саша пытается за руку ее взять, одергивает ее, словно боясь обжечься. Боясь еще одним клеймом обзавестись.       — В глаза мне посмотри хотя бы, — хрипло бормочет девушка, и комом в горле — ненужная парню нежность. Никому не нужная ее слабость.       Ваш неуверенно взгляд поднимает, и Уле так хочется увидеть в нем боль, вину, страх, неуверенность… Увидеть что угодно, только не эту тупую, душащую ее пустоту. Не хочет думать, что души у Саши не осталось, сил у него не осталось, и что она этому тоже виной — не сберегла.       Любовь ее ничем не помогла. И вся она — так бесполезна и так мала перед лицом простой истины: мужчина (уже не) ее сломлен, наголову жизнью разбит.       А она, как положено, следом за ним крошится.       — Говори уже, — голос ее срывается на шепот, и сердце, глупое, дурацкое сердце бьется о ребра, ища выход жрущей девчонку тревоге.       Женя, стоящий к ним спиной, склоняет голову и глаза прикрывает, Сашиной фразы ожидая, словно приговора. И в сущности, равноценно ведь: горе сестры ему хуже смерти. А за окном — ревущий снегопад, снег скрипящей чистотой покрывает серую блеклость улиц, и Жене хотелось бы, чтобы снег лег на их жизни, их ошибки, скрыв грязи налет. Но снег — лишь временное погодное, а их грехи — вечное.       — Уль, я правда… — Саша срывается, и хрипотца в собственном голосе царапает горло. Он смотрит на собирающиеся в уголках глаз девушки слезы и жмется, словно ожидая удара. — Не хотел никогда, чтобы такое случилось, но случилось, Уль, пойми, я кругом виноват, но…       Жжет глаза, он их прикрывает, чтобы тут же распахнуть, потому что Ульяна заслуживает его последней честности, правды, даже когда он эту правду попрал.       — Я люблю другую, — на выдохе выговаривает парень, и кислород покидает легкие. Саша надеется — больше никогда не вернется, и он замертво падет к ногам той, которая заслужила чего угодно, но не этой боли.       Звонкая пощечина острым разрезает повисшую на пару секунд тишину. Женя вздрагивает, словно удар адресован был ему, резко разворачивается и видит Сашу, что держится за щеку, а выглядит, словно щенок побитый, вот-вот заскулит, но стойко молчит. Ульяна шумно дышит, всматривается в Сашино лицо еще несколько секунд, глотая слезы и отчаяние, а затем из комнаты вылетает. Женя, было, бросается за ней, но Ваш слабеющей хваткой его останавливает.       — Я тебя, блять, презираю настолько, насколько вообще могу, — шипит Калинкин в лицо другу, толкает его плечом и выходит в коридор.       Ему тесно в собственном теле, в собственном сознании. Ему тесно в своих лжи и предательстве. Ему тесно так, что он не может продохнуть, и когда он не находит девушки в коридоре, он обмякшим телом падает на стул, обхватывает колени и вдруг начинает рыдать. Глупо, по-детски, невинно, если к нему вообще это слово применимо.       Он рыдает, уткнувшись в ладони, вздрагивает, всхлипывает, жалея совсем не себя.       Я так устал ломать самых дорогих мне.              Дима, наконец, внимает его просьбам и уезжает домой, но возвращается Брагина. Саша от него тоже не отходит, и от его присутствия у Жени горечь на языке, но он во взгляде Ваша читает: мне просто некуда больше идти. Калинкин ему слегка кивает, остаться позволяет, не прощая, но принимая. Кому ведь, как не Жене знать, какая разрушительная сила — любовь.       Никто из них влюбляться так не выбирал. Никто их них не выбирал боль. Но у них не было шанса другой дорогой пойти и произошедшего избежать.       Они нещадно тонули.       Отчаянно нуждаясь в этой погибели.       Брагина с ним рядом лежит на постели, и Калинкин ей готов всего себя отдать за то, что никого из них она не осуждает. Лишь радеет за каждого, их боль принимая и разделяя вместе с ними. Голова ее покоится на груди Жени, она рассказывает что-то нелепо бессмысленное о своем последнем путешествии, Ваш ее внимательно слушает, топя в этом гудящие мысли. Гришечкина ему не пишет, он домой — не хочет.       Улина боль въелась в его легкие, саднила в них, и ему нужно было все это проглотить, принять, чтобы дальше пойти. Сделать вид, что ничего не произошло, что он — прежний, живой, Саша не мог. Он был сломан, стер в прах, который бы развеял над постелью, где еще ночью в объятиях сжимал Женю. Он себя уже отдал жертвой, но жертву Ули принять не мог. Она ему стояла поперек горла, она ему — могильной плитой по остаткам веры в собственную мораль.       — Жень, — девушка вскидывает голову в поиске ответного взгляда голубых глаз. — Если вы с… ним, — глотает жгучее желание имени сорваться с уст, — так и не уладите ничего, что будет с каналом?       Калинкин невольно от ее слов дергается, тут же неосознанную реакцию тела глуша беззаботной ухмылкой. Выходит она так, блять, паршиво, что всем в комнате находящимся физически больно от изломанной попытки играть в игру «со мной все в порядке». В ту, в которую все они так долго играют, что тошнить начинает.       — Кому-то придется уйти с канала. Он, — непроизнесенное горит на кончике языка, — не глупый, понимает, что я у истоков, пожалуй, уступит и отойдет от дел. Все будет хорошо, — тихо произносит Женя, таяще нежным движением гладя девушку по голове. — У нас все будет хорошо однажды, — почти неслышимо добавляет куда-то в пустоту. И эта ложь перекрывает трахею, делая последующие вдохи тяжелыми, непереносимо чуждыми.       Ваш на девушку с парнем смотрит воспаленным от усталости и боли глазами, ему от их единения душно, он в близости и понимании сейчас так же сильно нуждается. Брагина это словно улавливает, переводит на него взгляд и молчаливо и ласково улыбается, успокаивающе поглаживая по плечу. Ее тепло греет. Парень от такого отвык, Гришечкина сплошь и рядом обжигает, от нее — жар, словно из печи, на костре ее чувств все Сашино существо погорело.       Телефон загорается оповещением, и Женя одергивает руку, когда Саша за мобильным в карман лезет. Ваш пробегает по сообщению взглядом дважды, сознание прочитанное отчаянно отказывается принимать, но осознание обухом бьет по голове, и волна жара проходит от макушки, растворяясь где-то в районе живота, а на смену ей приходит ледяной страх, колющий пальцы.       Уля: Я ей все рассказала. Она собрала вещи. Ключи оставит у Димы. Я не жалею, если хочешь знать.       Это конец.       Теперь воистину — finita la commedia.       Руки предательски подрагивают, и едкое чувство справедливой несправедливости втравливается в заходящийся в ужасе мозг. Саша протягивает телефон Калинкину, позволяя ему прочесть сообщение, и в глазах напротив находит вторящее его мыслям — пиздец.       Ваш закусывает губу, сдерживая рвущийся крик, и сердце о ребра стучит, требуя выхода, колени дрожат так, что стой он сейчас — рухнул бы камнем о холодную поверхность больничного пола. Не холоднее его самого.       Паника проходит вдоль позвоночника, вспышкой боли останавливаясь у основания черепа и растекаясь в стискивающую мигрень. В голове — такая пугающая пустота, и Ваш стискивает кулаки так, что ногти впиваются в ладони.       — Тебе нужно ехать к ней, — произносит Женя, и голос его в голове у Саши такой глухой и далекий, что слова застревают в сгустившемся сознании, — ты еще можешь успеть.       Саше требуется почти минута, чтобы смысл слов понять, он трясущимися руками хватает с вешалки куртку и не знает, что уже в такси его застанет сообщение Гришечкиной.                     Женя: Это конец. Я нахлебалась слез и твоей лжи. Другого мужчины и другой любви я не хочу, но простить тебя не могу. Была и останусь твоей до самого дна души, но быть с тобой — выше моих сил. Не ищи меня только. Это последняя моя просьба тебе, которую ты выполнишь, если правда любишь. Прощай, Саш.                     Когда время клонится к вечеру, Брагина выныривает в пустынный, дышащий тишиной коридор, убедившись, что Женя заснул. У автомата с кофе ее застает звонок мобильного, и стаканчик она едва не роняет от неожиданности.       — Я дозвонился до этого долбоеба, — голос Димы на том конце провода все так же пропитан усталостью, и девушка понимает: хотя мужчина и уехал домой по их просьбе, уснуть он так и не смог. Все вызванивал Шакулина. Чертов псих. Чертов герой. Тонкая грань, на которой он балансирует. Пока еще. — Он скоро приедет, я, блять, не знаю, приготовь Женю к этому как-то.       — Лучше ничего не говорить, — качает головой девушка, не сразу осознавая, что собеседник этого увидеть не может. — Пусть просто… зайдет, и они решат это вдвоем.       — Ты хочешь доверить решение проблемы двум разбитым истеричкам.       — В их отношения уже достаточно влезали, — отрезает Женя, облокачиваясь о стол и устало потирая глаза. — Мы не можем исправить это за них, Дим. Ты ведь понимаешь это. Они либо простят самих себя, в первую очередь, потом уже друг друга, либо…       Говорить это либо — не хочет. Это либо равно умрут.       Дима усмехается — Женя улавливает этот звук и зеркалит действие мужчины.       — Это все просто абсурд какой-то, — бормочет Павлов, готовый сорваться на истерический смех. — Мне кажется, если не спасутся они, то и мне дальше — некуда. Клянусь, я все свои силы положу, но…       — Уже положил, Павлов, — перебивает Женя. А потом вздыхает — отчаянно, едва слышимо, но выпуская этим засевшую в легких безысходность. — Тебе не кажется, что мы к ним слишком привязались?       — Намертво, — горький смешок по ту сторону.       — Ложись спать, пожалуйста. Если что-то произойдет, я сразу сообщу. Тебе нужен отдых, ты все еще просто человек, и твоему организму требуется сон.       Они прощаются, и девушка откладывает телефон, пряча лицо в холодных ладонях. Женя смертельно устала в этой битве, которая принадлежит даже не ей. Но не может перестать сражаться за тех, кого любит, даже копая тем самым себе могилу. Сердце стучит в висках, и девчонке просто нужно знать наконец, что все в порядке.       Но в порядке не будет никогда.       В таком положении ее находит Сережа. Тихие его шаги растворяются в Женином сердцебиении, и он не говорит ничего. Лишь приобнимает за плечи, невесомо целует в макушку и щекой прислоняется. Так они и стоят с несколько минут.              Вася влетает в больницу, снося по дороге одну из медсестер, отхаркиваясь взволнованным извинением. У него в голове — кутерьма мыслей, только все они об одном. Шакулин так сильно проебался, он так, блять, виноват перед Женей, и он заходится ненавистью к себе и давящим на виски беспокойством за парня.       Вася так сильно любит. Вася так сильно сожалеет.       Он в Калинкине — по самую макушку, и он из этого никогда не выпутается, потому что чувства в нем горят день ото дня только сильнее, плющом обвивая все его существо.       В нем так много невысказанного, того, что сказать он неспособен, и это его однажды погубит. Но лишь бы Женю не погубило. Вася всего себя положит, только спасет парня, чье имя выжглось по ту сторону ребер.       Но вот незадача: Шакулин не знает, что Калинкина спасет — его присутствие или исчезновение из его жизни с концами.       Но сейчас Вася здесь, потому что руки уже забыли чужое тепло, потому что пальцы посекундно дрожат в требовании еще хоть раз коснуться Жени.       Если это будет равно его смерти — Шакулин все равно выберет Калинкина.       Всегда выбирал.       Взволнованная Брагина встречает его в коридоре, Вася видит, как в девчонке горит та же тревога, что в нем самом, он кидается к ней в объятия, и его лихорадит.       — Прости, — срывается с губ неосознанно, но так правильно и вовремя. — Я перед тобой тоже виноват, ты этих забот не заслужила и…       — Заткнись, Шакулин, — шепчет Женя, глотая просящиеся слезы, она прячет свою слабость в медвежьих Васиных объятиях, а его дрожь разрастается, ей передается, и она с ясностью понимает: она действительно не поможет.       Она уже вся истлела своей болью, теперь только резонировала с состоянием других, но в Васе еще теплилось, горело. Вася еще, навсегда, любил, Вася еще боролся.       — Я еблан, — шепчет парень, лбом утыкаясь в плечо девчонки, которая насквозь пропиталась страданием не своим.       — Все совершают ошибки, — тихо произносит Женя, отстраняя парня от себя и всматриваясь в его глаза, в которых — чертова мука, — Я тебя не виню. Ни в чем. Просто, пожалуйста, — голос невольно срывается, — исправь это. Пожалуйста.       Шакулин кивает, нервно зарывается ладонью в светлые волосы, целует девушку в лоб и качает головой.       Ему пиздец как страшно. Ему страшно, что все это может быть концом.       Потому что он так сильно проебался, что судьба его прощать не обязана, что Женя его прощать не обязан.       Глупый, вспыльчивый, гордый идиот, проебавший все, что побуждало жить.       Он тихо нажимает на ручку двери, и колющее волнение бежит по его пальцам, разрастаясь и поглощая все его нутро. Его ведет в сторону, и ему пара секунд требуется, чтобы переступить порог палаты.       Его тут же прибивает к полу взгляд голубых глаз. Родных глаз. Необходимых глаз.       Вася не может сделать шага. Женя не может продохнуть. Глаза в глаза, а в них — столько, блять, за секунду, что аж страшно. Что аж мурашками по телу. В них все в эти дни пережитое, и это так больно. Это так несправедливо.       — Что ты… — хриплый голос Жени клином врывается в повисшее в комнате напряжение, и температура в ней, кажется, скачет на пару градусов вверх, или же это просто Калинкин холодеет. — Что ты здесь делаешь?       Он не хочет звучать так разбито. Он не хочет видеть Васю, своего яркого, теплого Васю таким. Поврежденным, исковерканным, покореженным собственными ошибками, съеденным изнутри.       Он не хочет в Васе нуждаться. Но ноющее сердце разрешения не спрашивает.       — У меня к тебе тот же вопрос, — невпопад шутит Вася, потирая шею и опуская взгляд в пол, хотя так не хотелось, никогда не хотелось прерывать зрительного контакта. Он усмехается, а на душе — камнем вина.       — Переборщил с попытками забыть тебя, — севшим голосом произносит Женя, заставляя хлесткой правдой Васю вздрогнуть. Калинкин обхватывает себя руками и отворачивается в сторону, избегая взгляда парня.       Потому что не может сдаться. Потому что не хочет позволять клокочущему внутри чувству простить.       Кого я обманываю, давно простил.       Я прощу тебе все, только собери меня обратно.       Собери.       — Блять, прости, — выдыхает Вася, зная, что не имеет на это никакого права. Но слова давно уже царапают глотку, ему так нужно было это сказать. Ему так нужно, чтобы Женя знал, как сильно он жалеет. — Я виноват, я ужасно виноват перед тобой, Женя, господи, прости, я этого не достоин, но, черт…       Дыхание сбивается, и парень делает шаг в сторону больничной кровати, собственное тело кажется свинцовым, и движение болезненное, тяжелое, но он так устал стоять на месте в пожирающих его попытках причинить меньше вреда, причиняя его все больше и больше.       — Стой, — произносит Женя, оборачиваясь, холодом голубых глаз обжигая, опаляя и заставляя Васю врасти в пол. Только бы не сорваться. Только бы… — Просто… блять, почему? Чем я это заслужил, а, Вась? Скажи.       Но сказать Шакулину нечего. Взгляд Жени выжигает на нем вину, вплавляет ее в Васино существо, и парень молчит.       Женя не заслужил. Женя был ему путеводной звездой, и Женя, конечно, не виноват в его нелепом, в его отвратительном, ядом отравляющем собственничестве.       Калинкин поднимается с постели, чувствуя, что на ногах стоит с трудом, закусывает губу, пытаясь справиться с грызущими изнутри демонами. Ему душно, ему тесно в клетке собственных мыслей, ему тесно в своей любви, он отворяет форточку, запуская в комнату морозный воздух.       Холод обжигает, но Женя не чувствует ничего, кроме боли.       И всепоглощающей нужды в человеке за своей спиной.       — Тебе не стоило приходить, — севшим голосом произносит он, не решаясь обернуться, и слезы предательски жгут глаза. Он не хочет говорить это, но говорит.       Вася — такое маркое пятно на его жизни, и Женя его до чертиков боится. Женя боится той власти, которую этот человек над ним имеет. Женя боится той боли, которую может с собой принести Шакулин.       Парня душит несправедливость ситуации. Парня душит собственная слабость, требующая простить все прямо здесь и сейчас и смиренно лечь у ног, что, быть может, через мгновение снова пнут по самым больным местам.       Жене казалось, что когда они все же встретятся, он справится. Но он ошибался.       Эмоции всегда берут верх так некстати.       — Ты последний лжец, — цедит Женя, незаметным движением проводя по глазам, смахивая напрашивающиеся слезы, прежде чем развернуться. — Поцеловал Полину — да хуй с ним. Хуй с ним, Вась, я не такое переживал. Но ты не рассказал мне. Ты вернулся домой, ты целовал меня, как ни в чем не бывало. Ты лгал мне день изо дня. Намеренно. Я заслуживал хотя бы правды.       Вася сглатывает вставший поперек горла ком. Смотрит прямо — глаза в глаза. И видит боль, и видит страх, и дрожит в желании сорваться и упасть на колени, умоляя о прощении.       Потому что он сломал своего солнечного мальчика.       А слов не подобрать.       — Я никогда не искуплю своей вины, это правда. Я был так блядски не прав, я предал тебя, — голос некстати подрагивает, — но я правда, целиком и до краев, люблю тебя, Женя. Я только… умоляю, пожалуйста, не прогоняй меня. Я не смогу без тебя. Я уже не могу.       Что-то с гулким треском ломается в Жене. Хотя ломаться, казалось, уже было нечему. Вася и так за собой оставил только выжженное поле.       Оказалось, там еще что-то теплилось.       Что-то, так намертво связанное с именем Шакулина.       Мне с тобой было так тепло, что я не сразу заметил, что обжегся.       — Действительно, предал, — сквозь боль усмехается Женя. А внутри все вопит: простиподойдиобними! — Я представить не могу, как все это время ты смотрел мне в глаза, — Калинкин не замечает блестящей, прочерчивающей кожу дорожки от одинокой слезы. — Уходи. Просто, блять, оставь меня.       Вася не может. Делает два шага навстречу, но Женя вжимается в стену, голос его срывается на крик, потому что некуда дальше в этой боли:       — Уходи!       Шакулин жмурится от вспарывающего грудную клетку осознания того, что Женя имеет право прогонять его.       Что Женя ему прощения не должен, и любовь здесь не решение.       Любовь вообще не решение, и в жизни все намного сложнее.       Когда дверь за Васей закрывается, Женя по стене оседает на пол, чувствуя, как ломит под ребрами, как почему-то блядски пусто.       Как что-то, что так рвалось в нем вновь разжечься, потухло, оставив за собой смертельную тоску. Оставив добровольное одиночество.       Калинкину всю жизнь вариться в котле собственных отчаянных чувств.              Он не может уснуть этой ночью, потому что каждый вдох — болезненная пытка, потому что с каждым выдохом с губ норовит сорваться Васино имя, потому что он боится сдаться. Потому что ему так хочется домой.       Женя так глупо верил в возможность счастья. Калинкин так нелепо рисовал себе какое-то будущее, а теперь смотрел, как оно вдребезги рассыпалось прямо на его глаза, и себя презирал за наивность.       Себя — презирал. Васю — не мог.       Он сидит в постели, он уткнулся лицом в ладони, а изнутри что-то скребется по ребрам, стискивая легкие железом, и насмешливо не позволяет продохнуть.       Женя так долго хотел увидеть Васю. Женя так долго этого боялся.       Думал — будет больно. Оказалось, он и в половину не был прав.       И изнутри разрывает чувство, неясное, непроизносимое, бьющееся в районе солнечного сплетения, и Калинкину хочется из окна высунуться, хочется хотя бы раз вдохнуть полной грудью, он уже устал своей любовью задыхаться, ему просто отчаянно нужно хотя бы на мгновение забыть.       Пальцы в темноте шарят по поверхности тумбочки в поисках пачки сигарет, та с глухим стуком падает на пол, Женя сквозь зубы чертыхается и за ней тянется. Накидывает на плечи куртку, потому что до сведенных скул ему сейчас необходимо покурить, чтобы в очередной раз, конечно, безрезультатно, попытаться вытравить Васю из мыслей.       Он так устал ходить по этому кругу. Он так устал залечивать одни нанесенные ему раны, чтобы тут же награждаться новыми. И остановиться нельзя, и продолжать уже — сил нет.       Женя выскальзывает в коридор и там же замирает — карикатурная копия самого себя.       Вася, прикрывшись клетчатым шерстяным пледом — наверняка, Сережа расщедрился — спит, подогнув колени, на стульях возле палаты. Даже во сне лицо его несет на себе отпечаток страдания, и у Калинкина что-то оглушительно йокает внутри. Бьет под дых.       В нем борются два желания. Яростью и обидой горит намерение прогнать Шакулина, наконец, к чертовой матери, по-настоящему стереть его из своей жизни, отказав в праве на индульгенцию. И пусть он всегда будет носить на себе клеймо его любви, он не позволит себя больше сломать. Он не позволит.       Но под ребрами шуршит, под ребрами светится и переливается всеми цветами радуги — нужда. Любовь. Привязанность. Хочется заключить в объятия, хочется — забыть все, хочется вернуться туда, где у них еще было то, что грело и вело. Что связывало и заставляло их так, блять, светиться, что кругом все слепли.       Женя — в который раз — поддается своим эмоциям, присаживается на корточки возле спящего парня, так что лица их оказываются почти на одном уровне, и ему кажется, что он вот-вот задохнется.       Что Васин образ, знакомый до чертиков, до ярких вспышек под закрытыми веками, искрошит в пыль его гудящее сердце, забив легкие до отказа.       Осторожно треплет по плечу, и когда в сонном взгляде мелькает осознание, не может сдержать улыбки, которую тут же прячет.       Не хочет сдаваться.       Гордый идиот до последнего рубежа.       — Спать тут, полагаю, не очень удобно, — негромко произносит Женя, снова вставая и окидывая возящегося Васю взглядом сверху.       А под клеткой ребер трепещется нежность. Разрушительная сила.       Прошу, перестань быть мне настолько необходимым.       — Я не хотел уходить, — честно признается Вася и тоже на ноги поднимается, чтобы оказаться с Женей на одном уровне.       Только Калинкин все равно выше, и Шакулин совсем некстати вспоминает, что именно поэтому его так удобно целовать его в шею, а еще — он от этого так забавно жмурится, после ругается, но на самом деле останавливаться не хочет.       Вообще все воспоминания о прошлом теперь — некстати, но они с ними срослись накрепко.       — Но ведь я попросил.       — И я все равно не смог. Я не хочу больше уходить, Жень. И не хочу смотреть, как уходишь ты.       Вася шумно сглатывает. Запускает руки в карманы, вздергивает голову, чтобы умудрятся смотреть глаза в глаза Жене, который, черт возьми, так близко. И его невыносимо хочется коснуться, хочется касаться и касаться, потому что этим Шакулин дышит.       Потому что без этого — вон кем стал.       — Ты так и не ответил, — выдыхает Женя. — Так и не сказал, почему.       Калинкин поджимает губы, шумное дыхание Васи вмешивается в его собственное, и этого, даже такой, блять, мелочи, ему безумно не хватало.       Ему Васи не хватало и никогда не будет хватать.       — Я действительно повинен. И не только в этом злоебучем поцелуе, но прежде, прежде всего в том, что я тебя предал. Дважды, — Женя сжимается от этих слов, неверяще округляет глаза, и сердце — кульбитом уходит резко вниз. А Вася — непоколебим. — Молча о Полине, но еще до того — допустив мысль о том, что между вами с Сашей что-то может быть. Не посчитавшись с твоими чувствами. Позволив ревности взять верх.       Наконец. Они наконец сделали то, что должны были еще тогда, еще в том пабе — они заговорили друг с другом открыто. Высказывались. Говорили правду, говорили о чувствах. Широкими мазками скрывая то, что их по углам развело.       Что их сломало.       — Саша… — Калинкину до болезненного забавно, он хрипло смеется, схватывая налету Васино непонимание. — Саша встречается с моей сестрой. Давно, причем. Встречался, — поправляет себя Женя, и недавние события снова полосуют его прямо по сердцу.       Но об этом он расскажет как-нибудь позже.       А пока — у зеленых глаз напротив собираются морщинки, и через пару секунд смех Васи отражается от стен больничного коридора. И Женя жмурится — забытый, но такой родной звук, который через барабанные перепонки — в самое нутро. Чечеткой по ребрам.       — Я идиот, — бормочет Вася, потирая рукой глаза.       — Рад, что ты это признаешь, — улыбается Женя. Не может, блять, не улыбаться, потому что Шакулин — невыносимый.       А Вася глаза поднимает, чтобы взглянуть внимательно в голубые глаза, и одну-единственную вещь понимает: он безнадежен. Он безнадежно влюблен, отравлен другим человеком, он запутан в перипетиях Жениной судьбы, и он не хочет иначе.       Ему без Калинкина — никуда.       — Я знаю, что после всего, что я наворотил, я заслуживаю не больше, чем получить по ебалу, — Женя пожимает плечами и с усмешкой кивает на Васину фразу. — Но мне, наверное, потребовалось проебаться по всем фронтам, чтобы понять, насколько сильно я в тебе нуждаюсь. Если бы ты знал, как сильно я люблю тебя, ты простил бы меня. Но я об этом, конечно же, не прошу.       — Просил несколько часов назад, — иронично подмечает Калинкин, а внутри — весь тает. Вася наконец вырвал из-под сердца то, что так долго там носил, и на протянутой ладони Жене преподнес.       — Я многое переосмыслил за эти часы.       — Я тоже, — улыбается Женя.       Искренне улыбается впервые за последнее время. И ему становится вдруг чертовски легко — в одну секунду, и внутри все обрушивается, все рассыпается в пыль, оседая на ребрах и там же исчезая. И дышать — проще.       Держаться больше — силы не те, и Калинкин тянется, зарываясь пальцами в жесткие волосы, пропахшие сигаретами и тоской, и целует — отчаянно и нежно, трепетно и настойчиво.       Я так, блять, скучал, господи боже.        Целует, потому что еще секунда — и ничто бы его не спасло. Потому что теперь Женя признает простую истину, признает правоту Павлова и Брагиной — никто, кроме Васи, спасти его был не способен.       Никто, кроме Васи, никогда не будет для него всем.       Шакулин едва ли не задыхается в порыве чертового облегчения, и руки таким привычным движением опускаются на талию, и он углубляет поцелуй, а в голове только тянущаяся через все его тело нитями любовь.       И это все — мурашками по коже, пробирает до самых костей, теплом и звоном застревает где-то в районе первого позвонка, дрожью охватывает тело.       — Если не хочешь продолжить спать на стульях, в моей постели может хватить места на двоих, — шепчет Женя, разорвать поцелуй для которого — мучительно и сладко.       Вася не отвечает — лишь ближе прижимается к парню, наугад делая шаги в сторону палаты, потому что он не лгал — никогда больше не позволит себе отпустить Женю.       Похоже, я в тебе навсегда.