I see you in my sleep

      Саша никогда не думал, что будет гореть. Стыдом, но в первую очередь — влюбленностью в другого человека. Не в свою девушку.       Гришечкина в жизнь его ворвалась штормом, который поднял к потолку ворох всего, что парень бережно складировал в собственной голове и жизни. Он так долго все выстраивал, так долго приводил себя в порядок, так долго строил крепкие отношения не для того, чтобы шебутная громкая девчонка все это перевернула вверх дном.       Но Женя позволения не спрашивала. Женя просто появилась — и пиздец.       Он не мог в нее не влюбиться и понял это отчего-то в первую же секунду. Она яркая слишком, смеется так, что невозможно устоять.       Вот и Саша не устоял.       Парень знал, что нельзя. Что ему категорически нельзя в девушку влюбляться, потому что пути назад у него никогда не будет. Такие, как она, из памяти не стираются.       Он честно, до последнего, пытался держаться дальше. Все твердил себе, что для него непозволительная роскошь — засматриваться на нее, на морщинки, собирающиеся в уголках ее глаз, когда она смеется над очередной его глупостью, заслушиваться ее голосом. Но сделать с собой не мог ничего.       Так старался до последнего сохранять дистанцию, но не смог.       Судьбой было суждено встретиться с ней и позволить войти в его жизнь, ему этого было не избежать.       Как и ей.       Да только Гришечкиной все нипочем, у нее вечная свобода в парусах, и она в свою влюбленность окунулась с головой, на других даже не оборачиваясь. Ее свое счастье влекло, и буря возможных чужих осуждений не волновала. В Сашиных объятиях ей все остальное — одинаково безразлично.       Ему, когда она прижималась ближе, утыкаясь носом в ложбинку у шеи, все остальное — неважно и серо. Но стоило им разойтись, как изнутри все сжирали мысли о том, что он поступает неправильно. Что окутал ложью и ее, и себя, и Ульяну.       Женя — его величайшее грехопадение, он с ней забывал о хрупкой девчонке, которая вот уже два года занимала его сердце. Только Гришечкина ее вытеснила, вытеснила всех, кто когда-то имел значение, осадила каждую его мысль, втравилась в любое слово, что срывалось с его губ. Он ей дышал, отказываясь замечать, что с каждым вдохом постепенно умирал внутри, предавая всех.       Самого себя, в первую очередь.       Ваш знал, что ему нужно остановиться. Что надо закончить все прямо сейчас, иначе он пустит под откос сразу несколько жизней.       Но Женя так в него въелась, так, блять, засела под кожей.       Ульяну он любил слишком долго, слишком сильно ей когда-то горел, чтобы отпустить. Саша привязывался к людям на раз и посмертно. К себе он привязывал еще крепче. Улю бросить не мог.       Женю не мог разлюбить.       Ты должна была быть первой и единственной.       Девушки друг о друге представления не имели, и каждый день Саша ежился от мысли, что ложь — материя хрупкая, и рано или поздно она вскрывается.       Он знал, что если не предпринять ничего, уйдут обе.       Но каждый раз под внимательным взглядом Жениных глаз понимал, что не сможет. Он никогда не сможет сделать выбор, потому что голос Ульяны на том конце провода грел пиздецки.       С Гришечкиной он летал. С Улей — ходил по земле.       С Гришечкиной он мог разбиться в любую секунду. С Улей он был уверен в себе и будущем.       Кого-то из вас я не должен был встретить никогда.               Утро опускается на город холодным рассветом, бросающим на небосклон блеклые краски. Саша хмурится во сне, неосознанно крепче прижимая к себе спящую рядом девушку, светлые волосы которой разметались по подушке. Оба под теплым одеялом, но этим утром это не спасает. Их все равно отчего-то берет озноб.       Ваш с трудом нашаривает на полке звонящий мобильный, силится разлепить глаза, чтобы посмотреть на абонента. Димино имя, кажется, привычно, но сейчас звонок заставляет выбраться из постели, осторожно перебравшись через Гришечкину, и выйти в коридор. Павлов обычно звонит по работе, но от него звонков уже неделю не было. Лишь сообщения с вопросами о Калинкине.       Да только Саше не до друга было. Ему б себя отыскать, свою б жизнь спасти.       — Да? — его хриплый голос пугает его самого, и он старается сбавить тон, чтобы девушку не разбудить. И чтобы лишнего не позволить ей услышать.       — Саш, мы с Брагиной в больнице. У Жени был передоз. Он уже пришел в себя, но был на волоске, — голос мужчины пропитан горькой усталостью, и Саша впервые за долгое время чувствует укол совести. Он должен был быть там, с ними. Он должен перестать уже наконец слепнуть к остальному миру, когда Гришечкина рядом. — Я скину адрес. Приезжай. Калинкину будет приятно знать, что ты тоже волновался.       — Да, конечно, — бормочет парень, проводя рукой по глазам, чувствуя, как слетают остатки сонливости.       — Только, Саш… — тихий голос.       — Что?       — Ульяна тоже скоро приедет. Не тащи сюда Женю. Это сейчас ни к чему.       Саша не спрашивает, откуда Дима знает. Он просто… просто знает, это же, черт возьми, Павлов, от него не скроешь. Тем более такое. Не скроешь, что грудная клетка полыхает огнем каждую секунду, когда на Женю смотришь, что полыхает еще сильнее, когда взгляд отводишь, требуя больше, больше времени с ней, требуя никогда не отрываться, не терять этой связи.       Ваш просто кладет трубку. Он не знает, что сказать Гришечкиной, как вынудить ее остаться дома. Но с Улей им видеться нельзя, иначе вся эта история закончится плачевно.       Только вот Саша знал, что у этой истории в любом случае не будет хорошего конца.       Парень прячет лицо в ладонях, про себя отсчитывая до десяти, чтобы унять гудящее сердце. В квартире до жути тихо, и он слышит Женино размеренное дыхание, еще громче — собственное шумное. Чувствует себя загнанным в клетку зверем. Зверем, который сам ступил в капкан, а теперь, чтобы выбраться, надо чем-то жертвовать.       Кем-то жертвовать.       Он осторожно забирается коленями на постель и не может сдержать улыбки, когда Женя сонно щурится, пытаясь сосредоточить взгляд на нем. Невесомо целует в кончик носа и смеется тихо от ее недовольного урчания. Вся она — сотканная из глубинной нежности и зримой силы. Такая хрупкая в его объятиях, такая колючая для прочих.       — Жень, ты всю жизнь проспишь, — шепчет он, кончиками пальцев скользя от скулы к губам. Девушка перехватывает его ладонь, и пальцы у нее такие мягкие, но по ним — ток течет, целует ее тыльную сторону.       Саше кажется, что в жизни так не бывает. И он зубами готов выгрызать право остаться с ней еще на пару минут. Право еще раз так ее коснуться.       Она резко садится в постели, едва не сталкиваясь с парнем носами, и ерошит его волосы, с губ ее слетает заливистый смех, который для Саши — оголенными проводами по пропускающему удары сердцу.       — Главное, что тебя успела отхватить, — девушка аккуратно вылезает из-под одеяла, поджимая ноги и внимательно заглядывая в глаза напротив, словно могла рассмотреть в них что-то, кроме преданной влюбленности, заполнявшей радужку от края до края. — Кто звонил?       — Дима, — улыбается парень. Это ведь даже не ложь, правда, Саш?       Ваш молится, чтобы Женя не задавала больше вопросов, но знает, что это глупо. Гришечкиной все всегда интересно, в ней любопытства через край, она в этом напоминает маленького ребенка, которому на месте сидеть — смерти подобно. Таким в поговорках отрывают носы, в ней же это превращалось в едва ли не самую чарующую черту.       — Что он хотел? — она замечает заминку Саши и забавно хмурит брови. Парень не выдерживает и целует ее в кончик носа, удачно скрывая этим действием свое замешательство. — Что-то по поводу Жени?       — Нет. Просто по работе, — Ваш улыбается и соскальзывает с постели, шумя одеялом, едва в нем не запутываясь, вызывая у девушки тихий смешок. — Я постараюсь недолго, хорошо? Останься дома, я позвоню.       Он тянет ее за запястье, поцелуй выходит смазанным, торопливым, и Саша чувствует, как собственная ложь к горлу подступает тошнотой. Ему срочно нужно на воздух, не то весь он — с ума съедет, вглядываясь в эти внимательные глаза, которые всегда, каждую чертову секунду, въедаются в него несмываемым следом воспоминаний. Он в Жене вязнет все глубже и глубже, страшно и хорошо, так, блять, хорошо, что не верится. Что другое меркнет.       Трясущиеся пальцы ключи роняют, он снова подбирает их, умоляя себя собраться перед важным шагом. Только вот шагом куда — Саша не имеет ни малейшего понятия. В нем смелости ни на йоту, стоит выпустить Женину ладонь, и теперь он полной грудью вдыхает морозный воздух, пытаясь очнуться. Ехать не хочет, но надо. Ему безумно надо все это разгрести, или оно его лавиной накроет и под собой погребет.              Брагина сидит на постели у него в ногах, шелестя страницами какого-то дурного романа для женщин бальзаковского возраста. Женя внимательно наблюдает за паром, витающим над кружкой горячего пакетированного чая, лишь изредка соскакивая взглядом на часы. Ульянин поезд давно пришел, значит, в любую минуту она может появиться в палате. Телефон молчит, а ему с трудом удается сдерживать ощутимую дрожь волнения. Девушке его тяжелые вздохи надоедают, она сверлит его взглядом поверх книги, но молчит, поджав губы. Конечно, ему тяжело. Винить Женю просто не в чем.       А Калинкину стыдно. До ноющего сердца, потому что для младшей сестры он примером должен быть, а не наркоманом с изломанной улыбкой, застывшей на в кровь искусанных губах. Он ее однажды едва не сгубил, сбежал, но продолжал все умудряться делать маленькой хрупкой девочке больно. Ульяна заслуживала брата получше. Ульяна заслуживала брата, который будет рядом крепкой опорой, не того, что своим отчаянием пригвожден к саморазрушению.       — Если ты и дальше собираешься себя грызть, то я ее к тебе не пущу, — не выдерживает Брагина, откладывая томик и скрещивая руки на груди.       Женя смотрит на нее с прищуром, а затем, в сотый раз, вздыхает и слабеющими руками подносит кружку к губам.       — Это будет бесчеловечно, — констатирует парень.       — Бесчеловечно перед сестрой выражать своим лицом всю мировую скорбь, — Брагина переползает ближе к нему, и Женя двигается чуть в сторону, высвобождая девушке место рядом с собой.       — Просто жалко ее, с семьей у нее та еще непруха, — ловкими движениями парень перебирает волосы подруги, отставляя кружку, которая начала обжигать пальцы. — Как и с отношениями, впрочем, — тихо добавляет он, но Женя, конечно, слышит. Только молчит в ответ. Сказать ей нечего. Всем им нечего говорить, все запутались.       Калинкин, кажется, от недавних событий постепенно отходит, так, по крайней мере, думает девушка. А у парня внутри — дыра с безбрежный океан, воронка, в которую затягивает все силы, все эмоции. Внутри — вечное беспокойство, зуд огромной ошибки, ощущение неправильности, которое хочется из себя вытравить, но оно все глубже пускает в нем корни, и Женя знает — не исчезнет.       "Те, кто нас заразил этим, врачуют нам раны, именно поэтому я неизлечим."       В душащей тьме одиноких бессонных ночей ему кажется, что с минуты на минуту он сорвется. Беспокойные пальцы с бегущим по ним током отыщут нужный контакт. Он снова окажется дома. В такие моменты Женя, скрипя зубами, обхватывает собственное лицо ладонями и крепко жмурится, напоминая: дома у него больше нет.       Все сожжено, точным выверенным движением. Кажется, пустяк. Любимым не такое прощают ведь, нет разве? А его все гложет и грызет день изо дня, он так своими слезами за жизнь нахлебался, что ему хотелось верить — не будет так больше.       Ему хотелось верить — Вася их все иссушит и заставит о них забыть навсегда, а он эту чашу переполнил, опрокинул ее, заполнив солоноватой жидкостью все углы покрытой нарывами души.       И жжет, жжет день изо дня только яростнее, и Женя думает: если ему придется навсегда уйти, чтобы подобного не повторилось, лучше уйдет. Только бы больше не видеть его никогда, только бы не хотеть увидеть снова.       Но хотеть будет всегда, ему Васины касания — воздух, и пока что он на искусственном дыхании из Жениной заботы и Диминой поддержки, но это же совсем не то. И скоро он, конечно, захочет отключиться от аппарата. Но пока лишь вслушивается в размеренное дыхание девушки, задремавшей у него на груди. Ради нее он может потерпеть еще немного.       Женя и сам незаметно для себя проваливается в сон, но не проходит и пары минут, так ему, по крайней мере, кажется, прежде чем он выныривает в реальность из-за приглушенных голосов за дверью. Брагиной рядом уже нет, и место не хранит и следа ее тепла, о ней напоминает лишь смятое одеяло. Калинкин проводит руками по лицу и надевает очки. За окном солнце в зените, и ему с постели вставать не хочется, но нужно знать, когда приедет сестра.       За дверью наверняка — о нем, но подслушивать он не станет. Да и ничего нового ни о себе, ни о них он не узнает, тут все об одном: он выглядит ужасно, они безумно сочувствующие, будущее сумрачно, все пиздец. Между собой они о таком молчат, ведь заговори — и самобичевание горлом пойдет, не остановишь, после только бросаться под колеса.       Парень осторожно опускает ручку двери, давая беседующим это заметить и прекратить диалог. Он предупреждает, не хочет врываться к ним, хотя какие уж тут церемонии. Женя и без того блевотно бестактный, раз все не спят две ночи, его оберегая.       Дверью едва не сшибает Сережу, но тот молча отскакивает, заводя взгляд за Женину спину и тут же опуская его в пол. Калинкин понимает. Знает, кого увидит обернувшись.       — Можно ли быть более неуклюжим человеком? — ворчат у него за спиной, но нежность в этом голосе не скрыть и самыми грязными словами.       — Наркотики вообще-то не по неуклюжести принимают, если ты об этом, — отшучивается Женя, не желая разговора откладывать. Поздно притворяться, что все в порядке, раз она уже здесь.       Калинкин едва успевает обернуться, как в его объятия буквально бросается девушка. С губ Жени — стон, Ульяна неудачно толкает его локтем в поломанное ребро. Девушка тут же отскакивает, охнув, и прижимает ладонь к губам, но парень лишь смеется ее испуганному лицу и тут же тянет обратно — ближе к себе.       — Я так скучал, — шепчет в макушку и чувствует, как Улю потряхивает — то ли от слез, то ли от радости.       — Ты такой придурок, Жень, — ее голос еще тише, чем его, а Калинкин прижимает ее все крепче и крепче, хочет ее укрыть от несправедливости этого ебаного мира, потому что кто угодно, кто угодно, но не она заслуживает дерьма, валящегося на нее год за годом.       Девушка жмется к его груди, вслушиваясь в ритм бухающего сердца, и счастлива одним — Женя жив. Неслась из Москвы, скупив первые же билеты, захлебываясь слезами, вслушиваясь в успокаивающий тон Павлова на том конце провода, и молилась посекундно, не успокаиваясь Димиными уверениями, что худшее позади.       Женя опять ей — раскаленным по самым больным местам. Женя опять ей — заплаканные глаза и бессонные ночи. Женя опять ей — слишком большая любовь, которой она все это простит.       — Я чуть с ума не сошла, когда мне Дима позвонил, — она не хочет отрываться от парня, только глубже зарывается носом в ворот его кофты, вдыхая родной запах. — Стоило оставить тебя на полгода, и вот…       — Эй, — Женя отстраняется, аккуратно пальцами обхватывая подбородок девушки и заставляя ее взглянуть ему в глаза. Такая миниатюрная, неловкое движение — и человек сломан. — Не смей себя ни в чем винить. Это я должен извиниться перед тобой, что брат у тебя оказался непутевый.       — Нашу семью вообще трудно назвать образцовой, — Уля опускает глаза, убирая от себя руки парня. — Ладно передоз, Жень, но ребра ты как умудрился поломать?       — Не поделил кое-что с барыгой, — Калинкин смеется, но выходит так фальшиво, что девушка вздрагивает, поднимая глаза на брата. Он себя под ее взглядом чувствует маленьким нашкодившим мальчишкой, хотя давно уже взрослый, давно уже его ошибки — не пустые шалости, а настоящие, бьющие близких под дых катастрофы. — Не будем об этом, ладно?       Она кивает, и Женя ей так благодарен. Всем им, черт возьми, благодарен, что они рядом, что они так старательно играют в игру под названием «ничего особенного не произошло». И в его излюбленную — «не упоминай его». Дима Ульяне, конечно, все рассказал, он видел, как с уст девушки норовит сорваться вопрос о Васе, но в такие моменты она лишь закусывала губу и тактично молчала. Не бередить старые раны — их маленькое негласное правило.              С Улей Жене действительно было лучше. Поразительно, как человек может привнести ощущение комфорта одним своим присутствием. Их отношения с сестрой уникальными не были, но связь сохранялась даже тогда, когда они не разговаривали месяцами, еще дольше не виделись. Но стоило им заговорить — не заткнешь. Беседа переливается всеми оттенками настроений, и Калинкин чувствует, как с каждым произнесенным им словом его отпускает тяжесть прошедший дней. Он не исповедовался, он не касался тем, которые так хотелось стереть, все больше шутки да про канал. Обходя, конечно, роль Шакулина в своей жизни. Еще больше ему нравилось слушать рассказы девушки, ее звонкий смех. Вся она — свет.       А Жене от этого только хуже. Потому что он носит в себе тайну, которой наголову может разбить счастье собственной сестры. Калинкин — отвратительный брат. Калинкину бы никогда не рождаться, никогда не принимать снотворные, не знакомить Ульяну с Сашей и не встречать Васю. Но во всем этом он порядочно проебался, а расхлебывать сил не было. Силы были лишь на безостановочное саморазрушение, что лишь глубже копало могилу тем, кого он еще был способен любить.       — В общем, Макс подыскал Саше какое-то крутое рабочее место в фирме, — Калинкин при упоминании имени парня вздрогнул, но Уля, самозабвенно поедавшая принесенное Димой мороженое, этого не заметила.       А вот Павлов — еще как. Они с Женей переглянулись, и парень покачал головой: она не догадывается.       — Так что можно сказать, приехала я не только к тебе, но и к нему, — девушка вытянула ноги, удобнее развалившись на соседней с Калинкиным постели, — сообщу ему эту радостную новость, и он наконец сможет перебраться ко мне в Москву. Знаешь, как тяжело без мужика полгода?       — Фу, избавь меня от подробностей сексуальной жизни моей младшей сестры, — Женя морщится, накидывая плед на плечи под тихий смех Димы.       Сказал бы, что ему хорошо, но там, на периферии разума все крутились целующиеся Ваш и Гришечкина. Женя тер глаза, умоляя картинки перестать выплывать из тьмы временного забвения, но они становились лишь ярче.       Телефон Павлова разразился навязчивой мелодией, заставив брата с сестрой синхронно повернуть голову в сторону источника звука и напряженно вслушаться в разговор. Но слов почти не было, Дима лишь пару раз угукнул, тут же сбросив.       — Саша подъехал, я встречу его.       Уля вылетела в коридор быстрее, чем Женя успел сказать хоть слово. Он чувствовал, как холодели пальцы, потому что знал — теперь пиздец. Они все столько бед наворотили, что теперь не разгребут без боли и прощаний. Каждое их действие ложью пропиталось, и Калинкин поражался, как от ее испарений они все еще не задохнулись.              Саша едва успевает подняться на последнюю ступеньку, а Ульяна уже бросается ему на шею, он ее подхватывает и пару раз кружит — все такая же невесомая, словно вся соткана из бархата и своей наивности. Ее руки для него — раскаленное железо по его остывшему к ней сердцу, они заставляют механизм снова заработать, со скрипом, с натяжкой, но работать. Качать кровь по стылым венам и думать: я слишком долго дышал другой.       Она целует его — нежно, но долго, и он хочет прочувствовать эту секунду сполна, но в мыслях другое: Женя целует отчаяннее, будто с каждым соприкосновением их губ она бросалась с обрыва. И расправляла крылья: свои и Сашины.       — Черт, полгода — слишком долго, — шепчет Ульяна ему прямо в губы, и дыхание у нее теплое, не жжет — согревает. И Сашу слепит идущие от нее лучи, посвященные ему. Вся она — у его ног, а он оттолкнуть должен — а не может. — Ты мне два месяца даже не звонил, Саш.       У Ульяны обида не детская. И не женская даже. Нет надутых губ, нет осуждения. Просто взгляд — не по годам серьезный и пронзительный, такие летящие солнечные девочки так смотреть не должны. Им так больно быть не должно, они заслуживают лучшее, а получают… получают таких, как Саша.       — Прости, — звучит искренне, но парень сам не знает, сожалеет ли. Отказался бы он от того, что с ним в эти два месяца происходило?       — Пустяк, главное, что сейчас ты тут. Мне так нужна твоя поддержка, мне с Женей тяжело, я с ним так редко бываю, я не знаю, что ему говорить, он такой сейчас поломанный, пиздец, — Ульяна бормочет, уткнувшись лбом в Сашино плечо, руки его скользят по ее спине — успокаивают.       Только вот у Ваша нет слов, чтобы объяснить, что он сам с Женей связь потерял, потопив себя в Гришечкиной, что он тоже не знает, что говорить. Калинкин его даже и не ждет, быть может. Калинкин его, быть может, ненавидит. И есть за что. Есть то, за что простой ненависти мало, и Саша знает, что повинен. Но своим грехом упивается.       — Уль, солнце, — ее взгляд, обращенный на него, перебивает дыхание, заставляя резко втянуть воздух. Он и забыл, какие глаза у нее — чистые. Как она сама. И пятна просящихся слез. Пятна, оставленные на этой светлой девчонке Женей и Сашей. Им за это расплачиваться до конца дней. — Все хорошо будет. Я скажу ужасную вещь, но с Женей это не впервой. Оклемается и будет скакать пуще прежнего.       — А затем снова расставание и снова наркотики?       — Расставание?       Сколько еще ты упустил в жизнях друзей, пока давился своими иллюзиями, а, Саш?       — Ты не знаешь? — Ульяна выпускает его ладони из своих, и впервые за все дни, что она знала Сашу, ей отчего-то становится с ним наедине неудобно. Неудобно, что она знает больше, чем он, хотя вечно — в километрах от двух самых дорогих ей мужчин. — Это не важно, — она качает головой.       — Мне жаль, что я не уберег его, — лжет. Он не вспомнил бы о существовании Жени, если бы не Дима. Он так нагло лжет, что ему это начинает доставлять извращенное удовольствие: Саша словно сам себя проверяет на то, как низко может упасть.       Ульяна машет рукой, снова чмокая парня в губы, стараясь игнорировать отстраненность. Ей рядом с Сашей ничего не видно, она любит наивно и искренне, и сомнений в своем мужчине никогда не допускала. Ей слишком хотелось верить, что другие умеют любить так же слепо, как она.       А Саша и умел.       Просто не её.       — Это же Женя. Если ему что взбредет… — она не договаривает, перехватывает Сашины ладони, сжимая их в своих. Ваш ей улыбается и думает: какая же красивая. Он таких, как Уля, не встречал ни до, ни после и вряд ли уже встретит. — Саш, Макс нашел тебе работу. Ты наконец можешь переехать в Москву, квартира давно тебя ждет, я даже готова отдать кота, тебе он не нравится, знаю…       Парень выпускает ее руки, что безвольно падают вдоль тела.       Оставить Питер?       Нет. Этот город в него втравился.       — Ульян, давай об этом позже, хорошо? Как решим с Женей, это все очень спонтанно, и я… — запинается об собственные фразы и лишь молится, чтобы ложь в каждом его слове осталась незамеченной.       Ульяна, конечно, замечает.       Ульяна, конечно, молчит и кивает.       Ульяна, конечно, молчать будет, сколько потребуется, и думать: потеряла. Я тебя потеряла.                     Женя нервно постукивает пальцами по поверхности стола. Пытается следом за Брагиной спровадить домой и Диму, чтобы тот наконец отоспался, убеждает мужчину, что Ульяна с Сашей за ним отлично приглядят, но Павлов непреклонен.       На самом деле, страшно ему теперь не только за Женю. Оба они думают: что будет с Улей, когда вскроется правда?       Дима хочет быть рядом в эту секунду. Хотя бы предотвратить драку, если не предотвратить посеянный и теперь уже всходящий хаос.       Калинкину от вида больницы уже тошно, и он курит в открытую форточку. Сережа ему курить запрещает, но сегодня не его смена, а значит, нарушение правил — Женина святая привилегия. Шел бы на улицу, да пересечься с Ульяной и Сашей не хочет.       Сигаретный дым ненадолго, на несколько минут, позволяет расслаблению разлиться по телу парня. Сизой дымкой он старается скрыть раскинувшийся перед ним мир, но тот снова и снова выползает из сумрака, напоминая Жене, что он здесь лишь на мгновение. И то он умудряется искусно проебать.       — Привет, — Сашин голос тихий, почти сломанный, и Калинкин разворачивается резко, едва не соскальзывая с подоконника. Павлов удачно ловит его под руку, и Женя стонет от острой боли в ребрах.       — Ульяна где? — он груб, но Ваш понимает, что ему стоит радоваться, что с ним вообще заговорили.       Он, ясное дело, не прощен и даже не близок к этому. Но он не выброшен ими вон окончательно. У него есть еще что-то, кроме двух им преданных девушек, в жизни. Связь с реальностью, и ей он рад сейчас до глупой слабости в коленях.       — Перекусывает. Сказала, зайти к тебе пока без нее, поговорить мальчиками.       Женя смотрит на Ваша с тяжелой и глубокой усталостью. Ему бы злиться, кричать, но у него сил на эмоций — ноль, он только тихо просит Диму оставить их вдвоем, стягивает с постели плед, накидывает его на свои плечи и жестом предлагает Саше сесть. Парень качает головой и остается на ногах возле двери.       Ваш прочищает горло, Женя прикрывает глаза. Он от лжи устал, и ему так хочется, чтобы все это закончилось. Хочется бежать, не оглядываясь, пока не оставят силы, а затем лечь, не сдерживая слез, и до хрипоты кричать о том, что они все слишком запутались в этом дурацком взрослом мире.       — Что произошло? — Сашин голос заставляет парня распахнуть глаза, стряхнув с себя наваждение. Калинкин усмехается, плотнее кутаясь в плед.       — Саш, поговори с ней, — ему не до тупых вопросов о событиях. Он хочет хотя бы сейчас, пусть даже поздно, с сестрой поступить честно. — Она не заслуживает ни боли, ни лжи, но если уж выбирать, то пусть лучше знает правду.       Ваш замирает. Женя, блять, прав как всегда, но Саше хочется орать о том, что он совсем этого не хотел, он не хотел быть лгуном и предателем, не хотел сеять вокруг себя боль и хаос, не хотел сейчас под грузом вины клонить голову, ничего из этого он не хотел! Он просто брал все от любви. Не думая, что за счастье плата непомерно высока.       Молча тянет сигарету из Жениной пачки, направляясь к окну. Калинкин следит за ним взглядом.       — Ты не куришь, — напоминил он, но Саша и не шелохнулся. Лишь резким движением открыл форточку, впуская в палату свежий воздух.       Finita la commedia.