По зову молящего сердца

Дом Я был на самой границе фантазии и реальности. Очнувшись, я почувствовал под собой нечто очень холодное и скользкое, простирающееся куда-то далеко за пределы видимости. По тому, как это нечто плавилось под пальцами, я понял, что это корочка льда. Вероятно, отделяющая меня от ледяной бездны, хотя я не мог с уверенностью утверждать, что именно было там, внизу... Я встал. На четвереньки, потом на колени. Вокруг было сплошное ничего. Казалось, что это страшное ничего заполняло пространство, воровало воздух и пробиралось внутрь меня с каждым вдохом, распространяясь, проникало повсюду, как ледяная вода, когда тонешь в проруби. Странно, очень странно было там, где я находился. Поеживаясь от холода, я решился встать, но тут же чуть не рухнул обратно - где-то совсем рядом послышался звук. Затем еще один. После третьего повтора я расслышал, что это потрескивание льда. И оно раздавалось совсем близко, но где именно, я понять так и не смог. Через мгновение мне показалось, что лед трескается уже повсюду. Я опустился на корточки и принялся шарить вокруг, пытаясь нащупать в сероватой тьме трещины во льду или вовсе сколы льдины, но вдруг сердце мое екнуло. Чуть дальше, чем на вытянутую руку, льдинки откалывались ровно по кругу. По кругу, в центре которого был я. На секунду потеряв равновесие, я задел пальцами бездонную пропасть обжигающей воды. Но в следующий миг я уже шарил руками перед собой и - о чудо! - нашел место, где лед был обнадеживающе цел! Я подался туда, чувствуя, что это единственный возможный вариант моего спасения, как вдруг сзади послышался шепот. Я подумал, что схожу с ума, но вдруг оказалось, что шепот вполне реален. Я не видел тех, кто был там, но знал эти голоса. Голоса тех, кто сумел покинуть Дом очень давно. Тех, кто был со мной с самого начала, друзей, канувших в небытие, оставшихся лишь в моих воспоминаниях... Я понял, что стою на четвереньках у самой кромки отколовшейся льдины только когда коснулся лбом черной воды. Только это меня отрезвило. Интуиция, давно вопившая об опасности, была заглушена шепотом все это время, но тут вдруг вышла на передний план. Оступаясь и подскальзываясь, я побежал. Побежал во тьму, на свой страх и риск, но лед под ногами выдерживал и лопался лишь тогда, когда мои ноги поочередно отталкивались от края и приземлялись на дорожку. Где-то впереди забрезжил неясный огонек. Чем ближе я к нему оказывался, тем яснее была видна оплывающая парафиновая свеча. Она одиноко потрескивала и освещала крошечный круг ледяного пространства. Дорожка вела только к ней. Едва заметные блики плясали на льду. У самой свечи я резко остановился и обернулся. Голоса... Они звали меня. Лаская, укоряя, убаюкивая. Голоса дорогих мне людей были там, призывали на помощь или просто просили не оставлять их в этом жутком месте. Но в основном зазывали к себе. Голоса из прошлого. Не осознавая, что я творю, наклоняюсь к самой кромке воды, касаясь влаги отросшими волосами. Но вдруг глаза открываются помимо моей воли. Два кубика льда, плывущие по смертоносному озеру, отрезвляют, напоминая о чем-то очень важном. О чем-то теплом среди этого леденящего ужаса и мрака. Да. Верно. Как бы я ни хотел вновь встретить своих любимых, ни за что нельзя идти к ним. Что-то во мне распознало ложь. Предупредило. И тогда оставался только один выход, смутно похожий на вход в окружавшее меня ничего, хотя и и не помнил, как здесь очутился. Пламя свечи. Я знал, что нужно сделать. Все пришло само. Мне оставалось только удивляться тому, что же происходит и предполагать, куда меня занесет на этот раз... *** Однако, очнувшись, я не увидел ничего нового. Ничего такого, что было бы странным или непривычным. Но и знакомым я бы не смог все это назвать. Перед глазами раскинулся потолок. Краем зрения я цеплял цветастого змея, пыльного, но довольно забавного. Озарение пришло также лениво, как и все мысли, забредавшие в мою голову в нынешнем сонном и слабом состоянии. Я находился там же, где и всегда с момента своей смерти. В четвертой. Клочки памяти вдруг начали всплывать друг за другом. Я вспоминал. Я вспомнил, как эту комнату заполонили младшие. Их проделки, вечный бардак и кучи мусора, никогда не выгребаемые из-под кроватей. Как те младшие росли и стали, как и я когда-то, совсем взрослыми. Заполонили взрослую нишу, подгоняя ее под себя. Этот процесс, как глобальный цикл Дома, подчинял все поколения вновь пребывающих, делая из млаших - старших, из новичков - стаю, из лютых врагов - друзей. Эти люди, мелькавшие под зажмуренными веками, были когда-то моей семьей. Но я ушел, так и не попрощавшись ни с кем из них. Признаться, я и с собственной жизнью тогда не успел попрощаться. Но, не знаю почему, я остался в Доме. Я жил, как и раньше, разве что меня никто не видел. Иногда чувствовали и слышали во снах, но никто не видел. Часто вспоминали. И ни разу не поздоровались, наткнувшись на меня в темном углу. Не понимаю и до сих пор, почему я смог остаться и где тогда остальные призраки ушедших. Наверное, я слишком сильно любил, и Дом ничего не смог сделать с моей любовью. Он просто оставил меня здесь. Я видел, как жила моя стая, как жил мой Дом, вожаком которого я был много лет. Я бессильно плакал ночами, прильнув к стеклу, не потевшему теперь от моего дыхания. Я молил судьбу, чтобы все те, кого я любил, жили дальше и спокойно покинули Дом, но что значило слово ушедшего в небытие? Они поубивали друг друга, едва пришло время уходить. И следующий выпуск был не лучше. Они росли при мне. На сказках и легендах о моих товарищах. Вскоре и эти дети стали взрослеть. Это время пролетело незаметно, будто прошло несколько недель. С ними жилось легко. С их драками, войнами, играми. В их детстве я видел свое, разве только они были умнее. Гораздо умнее, чем их старшие. Но даже их ум не обеспечил им мирное прощание с домом. В этот раз все было гораздо страшнее. Два вожака перед выпуском - хуже некуда. И они не смогли сдержать свой страх, обуздать его. Они перебили друг друга, точь в точь, как мы. Младшие видели их смерть. Выпуск Мавра и Черепа не застал кровавую битву наших времен, потому что она не вылилась на всеобщее обозрение. Стаи просто разбрелись по комнатам и только тогда начался ад. Младшие не увидели ничего. А теперь дела обстояли иначе. Всем дали понять, что это всерьез. Они убили Лося - его я знал еще молодым человеком и безмерно уважал все эти годы. Они ушли гораздо хуже и масштабнее, чем мои одногодки. И вот, оставив младшим развороченный и кровавый Дом, маврийцы и череписты пропали. Новые стаи формировались, новые перевороты и войны проходили у меня под носом, и новые старшие росли. Так быстро, что вскоре стали моими ровесниками. И я снова полюбил. Я смог полюбить даже тех, кто пришел гораздо позже. Я привязался к Сфинксу, Шакалу, Горбачу и Лэри, к малышу Толстому и даже начал понимать Черного. Пришедшего Македонского я полюбил даже сильнее, но Волк... Смерть Волка сказалась и на мне. Беспокойный призрак мешал жить Красному Дракону. Я никогда не любил намеренное зло по отношению к людям. Мне пришлось медленно, капля за каплей, тянуть его усохшую, но сохранившуюся на одной лишь злобе жизнь. Со временем он настолько ослаб, что являлся лишь Сфинксу в добрых снах о детстве. Ни на что иное у Волка не осталось сил. Не знаю, видел ли Македонский меня. Не знаю, понял ли, что я сделал. Но я надеялся, что ему стало легче. Последним отрывком из памяти я выцепил тот, где на мой подоконник впервые забрался Лорд. Хоть Злого Эльфа я знал давно, это воспоминание пришло самым последним. Два кусочка льда, вперившиеся в мои глаза на расстоянии двух пальцев. Я тогда даже испугался. Я вспомнил все. Очнувшись, я очутился не в комнате. Я очутился в своем мире, любимом и пугающем. Но в этот раз что-то изменилось, причем, видимо, не в окружающей обстановке. Что-то не так было во мне. Ощущения были странными, незнакомыми. Какими-то смешанными. Все тело кололо изнутри сотней тысяч тонких бисерных игл, но кожей я чувствовал прикосновение чего-то более мягкого и плотного, чем привычный воздух. Теплого... Меня будто-бы приложило чем-то тяжелым по голове. Я чувствовал! Я! Что-то кроме безразличного холода, что-то кроме недолгого тепла остывающей простыни. Что-то совершенно непохожее на мои обычные ощущения. Я чувствовал плед. На своих ногах и под подбородком. Чувствовал... Глаза защипало и в следующую секунду новое чувство добавилось в мою только что созданную копилку - чувство чего-то мокрого, стекающего по щекам. Тело говорило мне всеми своими ощущениями, что я - я! призрак! - живой. Что я обрел осязание - то, чего мне страшно не хватало поначалу. В последние годы это стало ненужным и не таким уж важным, но только сейчас я понял, как по этому скучал. Перед глазами все расплывалось, плед на шее мок. Но я не понимал, что плачу. Хотел, но никак не мог понять. Внезапно перед распахнутыми глазами замаячило чье-то лицо. - Тощий такой. Щеки впалые...- шептал некто. Тут же к одной нависающей надо мной голове прильнула вторая, не такая вихрастая. Они чуть было не соприкасались щеками, разглядывая меня. Лица расплывались в глазах, не поддаваясь опознанию, но голоса казались странно знакомыми. - Очнулся, - в восторге прошептал первый. Кажется, Табаки. - Он вас вообще видит? - усомнился кто-то третий, кого я не видел. - Не знаю, - прошелестел голос второй головы. Наконец я разобрал, что это Сфинкс. Я попробовал шевельнуть пальцами рук. В порядке эксперимента. Но удивлению не было предела, когда я нащупал складки простыни и какие-то крошки. Я определенно был жив. И это, вероятно, стоило просто принять к сведению. Но я не мог отойти от шока. Один вопрос вертелся в голове. "Как?!" - не преставал спрашивать сам себя я. - "Это невозможно! Как?!" - Вот так погадали, - просипел сверху еще один голос, видимо, принадлежавший свесившемуся с кровати Лэри. Я повернул голову на голос. И у меня вышло, хоть слабость и разливалась по телу от каждого движения. Но вместо Лэри прямо по курсу возник Лорд. Он уставился на меня, выпучив глаза. Не знаю уж, чего именно он испугался. Того ли, что перед ним лежал оживший призрак, или того, что раньше я пару раз приходил к Лорду во снах... - Эй, говорить можешь? - спросил Сфинкс. Я вновь повернулся к ним. Табаки смотрел во все глаза и не мог оторваться. - Да, - еле слышно проговорил я. - Могу. Мое лицо озарилось слабой улыбкой. Я прикрыл глаза и по щекам снова поползли слезы. - Я живой, - сказал я уже чуть громче. - Я - живой!.. Слабость преобладала над радостью. Я начал медленно погружаться в сон, так необходимый мне сейчас, и был благодарен Сфинксу за сказанные им слова. - Кыш все отсюда. Полюбуетесь как проснется. *** Когда я открыл глаза, в спальне царил полумрак и тишина, разбавляемая чуть слышным бормотанием магнитофона. Прямо под боком кто-то сладко посапывал, видя, наверное, уже десятый сон. Повернув голову, я увидел разметавшиеся по подушке светлые волосы. Лорд. "Значит, я на общей кровати," - пришла в голову очевидная мысль. - "И сейчас ночь. Черт, как хочется пить..." Сон ушел, пришла жажда и нестерпимое желание встать, почувствовать свои руки и ноги, пройтись по коридору, держа фонарик. Может, взобраться на крышу и встретить рассвет... да, было бы чудесно... Воодушевленный своими новыми возможностями, я медленно стянул с себя плед и приподнялся на локтях. И тут же встретился взглядом с пронзительными зелеными глазами. Сфинкс пристально смотрел на меня, не моргая, сидя на решетчатой спинке кровати. В грабле была зажата наполовину выкуренная сигарета, на плечи наброшена рубашка. Наконец, он отвернулся и, покачав головой, стряхнул пепел куда-то вниз. Предположительно на тумбочку, стоявшую рядом с ним. Я сел и спустил ноги на пол. В следующее мгновение мной было совершено еще одно открытие - я был без одежды. То есть вообще. Чувствуя, как щеки наливаются краской, я начал судорожно шарить руками в поисках хоть какой-нибудь майки или чего-то еще... Внезапно в меня прилетела рубашка, которую я тут же надел. Застегиваясь, я нашел в кармане что-то жесткое. Что-то больно знакомой формы. Вытащив из нагрудного кармашка почти пустую пачку сигарет, я долго вглядывался в нее, погруженный в воспоминания. Такие сигареты были и тогда. Такие курил Ёль, мой старый добрый друг. Коробок спичек больно ударил по уху. Наконец, я закурил, удивляясь, что не захлебываюсь в горьком дыму, и благодарно взглянул на Сфинкса. Тот с отсутствующим видом глядел куда-то, дав, наверное, потоку мыслей унести себя далеко-далеко. За пределы спальни, а может, и Дома... Я улыбнулся, вспоминая, как он, еще будучи мальчишкой, замирал порой, вглядываясь в одну точку, и будто-бы старался окинуть взглядом все пространство, вобрать в свою память каждую мельчайшую деталь. В такие моменты он страшно напоминал мне Альбиноса, мальца, так не похожего на остальную ребятню Дома. Может, дело было в белизне волос и цвете глаз, а может, в самом пареньке, который был слишком взрослым для своих лет. Занимаясь с ним тем или иным делом, играя, да и просто находясь рядом, я чувствовал, что Альбинос делает меня немного счастливее. Немного лучше. Наверное, я даже любил его. И все еще привязан к воспоминаниям о мальчишке, но я даже не знаю, что с ним сейчас и оттого душу выворачивает наизнанку. Погруженный в воспоминания, я не замечаю, как сигарета дотлевает до самого фильтра. Кончики пальцев жжет, и это выводит меня из транса. Оперевшись о тумбочку, я встаю, стараясь сделать это максимально тихо, но все-равно каждый шорох раздается в ушах ужасным грохотом, а спину прожигает пристальный взгляд зеленых глаз. Наконец, я встаю и очень медленно ковыляю до Сфинкса. На тумбочке рядом с ним действительно обнаруживается пепельница, куда я кидаю окурок. Взглянув в еще темное, но понемногу светлеющее небо, я закуриваю вторую сигарету и подхожу к двери. За ней - Коридор. Место, по которому мечтал пройти замеченным очень много лет. От волнения меня пробрала дрожь. Я положил ладонь на ручку и медленно, стараясь не пугаться непривычных ощущений, приоткрыл дверь. Сделав пару затяжек, я осмелился открыть ее немного шире. Затем еще чуточку. В конце-концов, дверь открылась ровно настолько, насколько мне было нужно. Я сделал шаг. Затем еще один. Через секунду дверь за мной тихо закрылась. Я очутился в кромешной тьме, впрочем, не в такой страшной, как та ужасная ледяная темень, поглощавшая меня по капле. Эта темнота была успокаивающей. В Коридоре пахло Домом. Редкие шорохи меня не пугали. Касаясь кончиками пальцев стены, я шел вперед, наслаждаясь своей свободой и чувством собственного существования. Я дошел до конца и вышел на освещенную заоконным светом площадку. Вырывая из памяти клочья воспоминаний, я восстанавливал в голове путь к чердаку. Вспомнив, побрел к нему, стараясь не обезуметь от нахлынувшей волны всего того, что я знаю и помню. Наконец, передо мной предстала лесенка, ведущая наверх. И снова услужливая память подбрасывает то и это, заставляя меня стоять и пялиться в темноту. Отогнав мысли, поднимаюсь, по пути обернувшись и тронув один из вбитых в стенку гвоздей. Ласковая улыбка озаряет мое лицо и я ползу дальше, цепляясь изо всех сил за железные прутья лестницы. Морозный воздух ударил меня тугой волной, заставив рубашку трепетать. Только сейчас я вспомнил, что на мне нет брюк, что является страшным упущением, ведь стоит кому-нибудь залезть сюда вслед за мной, вопросов не избежать. Мало того, что из ныне живущих в Доме меня никто не знает, так еще и такое... Чертыхаясь, я сел у чердачного окна, натянув рубашку едва ли не до колен. Взору предстала пустошь с торчащими башнями многоэтажек. Редкие звезды на небе сверкали, напоминая светлячков. Так знакомо и ново... И так непривычно. Я долго сидел, понемногу замораживаясь на ледяном ветру, пробирающем до самых костей. Так долго, что ноги начало заметать снегом. Но я не чувствовал холода поздней снежной осени. Переполнявшая меня буйная радость грела и распаляла. Рубашка звенела на ветру, кожа деревенела, а я все сидел, глядя на медленно выплывающий из-за горизонта клочок солнца, освещавший мир и дарующий новый день, раскрашенный свежими акварельными красками. Внезапно моего плеча что-то коснулось. Я обернулся, роняя с сигареты искры. Македонский тянулся ко мне через чердачное окно. Крапчатые глаза смотрели взволнованно, а губы подрагивали и что-то бормотали. Я слез с крыши и позволил Дракону меня увести. Увести прочь от воспоминаний и пережитков прошлого, прочь от того, что уже случилось. Он вел меня навстречу новой жизни, а я трепетал от счастья быть кому-то нужным после стольких лет, проведенных в одиночестве.