По зову молящего сердца

На мой крик выбежал Македонский. Наверное, даже не на крик, а на боль. Остальные, скорее всего, даже не услышали звон стекла и мои причитания. Я все сидел на полу, нянча запястье и не мог собрать силы для резкого рывка, чтобы встать и уйти. А встать и уйти - гордо уйти с поднятой головой - очень хотелось. Но Македонский не дал мне даже подняться. Сорвал с крючка чье-то наиболее чистое полотенце, намочил его ледяной водой и, отбирая у меня мою же руку, стал осторожно промывать рану. Но было в его заботе нечто очень ценное, то, что мне понравилось больше всего в тот момент - он помогал мне молча. Ни единого вопроса, ни единой реплики. Ни охов, ни вздохов, ни вызова "неотложки". Я радовался, что пришел ко мне именно он. Боль отвлекала от тягостных мыслей о моей абсолютной неадекватности и поцелуях с Лордом. Я погрузился в нее - грызущую, ноющую, выцарапывающую на моих костях проклятия кончиками маникюрных ножниц. Погрузился с удовольствием. Страдать физически гораздо полезнее и приятнее, чем страдать морально, - так думал я в тот момент. Стерев кровь с пальцев, Красный Дракон промыл полотенце снова и намотал мне его на руку. - Посиди так, пожалуйста. Только не уходи, - прошелестел он мне в ухо и быстро вышел. Из спальни доносились приглушенные дверью голоса и музыка. А я сидел на мокром полу, созерцая разнесенное зеркало, сжимал целой рукой колено, улыбался и беззвучно рыдал. Как последний идиот. И это было прекрасно. Я утер слезы, когда на кафельный пол рядом со мной скользнула тень Македонского. Изувеченные руки парня старательно и аккуратно, так, чтобы было незаметно, крали боль. - Не забирай. Мне так лучше, - я взглянул в его глаза. Крапчатые понимающие глаза. Он отдернул руку от моего запястья и смыл что-то в раковину, притворяясь, что мочит полотенце. Очень быстро, почти украдкой. Я понял, что взял он совсем немного, и вновь порадовался. Красный присел рядом и открыл пузырек с перекисью. Я понял, что сейчас будет еще хуже, и начал декламировать какие-то старые стихи собственного сочинения, чтобы отвлечься. Так и сидели - он промывал мне рану, а я, самозабвенно закрыв глаза, почти кричал: - Я хочу, чтобы стало холодно Чтобы спал пряный летний жар Чтоб души оголенным проводом Не устроить вокруг пожар... Наверное, кричал я слишком громко, да и суета Македонского показалась кому-то странной, так что в туалет начала стекаться стая. Первым пришел Сфинкс с Табаки на плечах. - Я хочу, чтобы душно не было Изо рта хочу видеть пар Чтобы сердце мое не крикнуло: Люди, люди! В душе пожар! К последней строчке успели все. Даже Черный. Постояв немного в немом недоумении, он впечатлился и ушел, не дожидаясь моих объяснений. А я и не собирался ничего объяснять. Кончилось одно стихотворение? А у меня их много! Так много, что можно минимум сутки не давать стае меня прервать. Македонский поднялся с пола и вскрыл шуршащую упаковку бинта. Зачикали ножницы. А я все сидел и читал свои дурацкие стихи... - ..и пусть и в дожди, и в метели, Ты знаешь, что я вернусь Из чьей-то чужой постели... ..мне так пусто стало и тоскливо. Сердце ноет и горит душа, Будто бы надежда торопливо И заметно от меня ушла... ..ручьями стекает ненависть С моих охладевших рук... ..ты искала в квартире спички, А я отдал всего себя... Очнулся я только когда Македонский поднялся на ноги и стал сворачивать ненужный уже рулон бинта. В дверях все еще толпились. Сфинкс с Шакалом на закорках никуда не собирался, да и у Лэри, стоявшего столбиком с открытым ртом, видимо, дел тоже не было. Горбач стоял с прикрытыми глазами, и, видимо, вслушивался в стихотворения. И даже Слепой оказался здесь. Не хватало только Курильщика и Толстого, но вряд ли они оценили бы эту картину по заслугам. Хотя, кто знает. Толстый, может, и оценил бы. Скользнув взглядом по собравшимся, я нашел и длинную светлую копну на общем фоне. Но приглядываться не стал. Выждав немного и покопавшись в памяти, вычленил: - Я хотел бы с ветерком проехаться По долине сплошь из облаков. Может, в моем сердце что-то сдвинется, Но взлетать я как-то не готов. Я смолк и спустился с небес на землю. Оглядел бинт на руке, зачем-то его понюхал. Меня ожидало приятное открытие - под бинтами, очевидно, скрывалась моя любимая мазь, запах которой я с малых лет обожал. Вероятно, отсюда и взялась привычка нюхать бинты. - Вроде рукой ударился, а бредит, - пробормотал Горбач. Я укоризненно на него посмотрел и, встав с пола, вытер с кафеля кровь мокрым полотенцем, обнаружившимся у меня в целой руке. - Спасибо, Македонский, - тихо проговорил я, обращаясь не к крапчатым глазам, а куда-то к веснушкам и направился к выходу. - Извини, а что тут произошло? - замирающим от восторга голосом проговорил Табаки. Я остановился, поскреб бинтами лоб. - Видишь лужу? Я поскользнулся. - Поскользнулся? - повторил он. Я кивнул и сделал шаг к двери. Взгляд мой уперся в чьи-то колени. Посмотреть обладателю колен в глаза я почему-то не сумел. Жалобно что-то вякнул вроде "можно, я пройду?" и позорно бежал в коридор. И только выбежав на лестничную площадку, перила которой когда-то в бреду обтирал своим лицом, я понял, что приступов стало куда меньше. Я все помнил, и, хоть и не спал очень долго, чувствовал себя отменно. Ноги меня никуда не несли, голова отключалась все меньше. Я будто пережил кризис, обострение. И, наконец, познал прелесть затишья. К полуночи я вернулся в комнату. Разувшись, бросился на необычно пустую и просторную общую кровать, а затем разглядел в тусклом свете лампы, что рядом со мной только Табаки в своем гнезде. Ни Сфинкса, ни Лорда. Ни, понятное дело, Курильщика, который сейчас перезагружается в Клетке. Я с удовольствием растянулся на свободном пространстве, но заснуть никак не мог. И долго страдал, пытаясь. Будили меня утром методично. И флейтой, и криками, и колокольчиком. И всем сразу в одно-единственное бедное правое ухо. Я предлагал им заглохнуть, бросить меня, взятку, но жаворонки под предводительством Сфинкса были неотступны. В конце-концов меня растолкали. Я повернулся, чтобы спустить с кровати ноги и чуть не ударил по лицу свернувшегося рядом в клубок Лорда. Разметавшиеся по подушке волосы, приоткрытые губы, закрытые глаза... Интересно, где он был и во сколько вернулся? И если был у картежников, то почему не позвал? Из-за руки?.. На меня хлынули вопросы. Я помассировал переносицу с видом смертельно больного человека и поднялся с кровати. Лорда разбудили ко второму звонку. После обеда меня отозвал в сторону Сфинкс. - Ты заметил, что резонанса от твоей клички почти не было? - вдруг спросил он. Я, весь прошлый вечер думавший на отвлеченные от моей клички темы, даже как-то ничего не заметил. Но ответ Сфинксу был неинтересен. От тут же задал новый вопрос. - Как ты думаешь, какое ускорение должна набрать рука массой от силы три килограмма, чтобы разбить зеркало с не знаю какой плотностью? И по какой траектории при этом должен падать владелец данной руки, на которой содраны, прошу заметить, костяшки? - спросил он, глядя в пространство. - Дурацкий случай, - пожал плечами я. - Так уж получилось. Извини. - Я ждал не извинений, а объяснения причин твоей вспышки. Если это от болезни... - Нет, - перебил я Сфинкса. - Я в порядке. Взглянув в его глаза, я вздохнул. - Честно, Сфинкс. Просто на душе так погано стало, не сдержался, - я зажмурился, будто бы ожидая от Сфинкса удар в лицо. Примерно минуту он задумчиво рассматривал меня, а затем ушел, ничего не ответив. Сразу после уроков я занял свое место на общей кровати и взялся за книгу. Я успел прочитать глав восемь, после чего с подоконника слез Лорд и ловко переместился ко мне. - Ты не передумал играть на сердце? - серьезно спросил он. Я покачал головой и взглянул в его глаза, снова в них утопая. - Тогда приходи сегодня. Ближе к двенадцати. И уехал. Сколько бы я не пытался себя убеждать, что все это чепуха, подсознание пакостно подсказывало, что из-за чепухи стекла кулаками не бьют. Ну хорошо, ну влюбился, с кем не бывает? - рассуждал я. А затем, напоминая себе, в кого я влюбился, рвал на голове волосы, потому что это невозможно, так не бывает, так не должно быть. Но Лорд притягивал меня сильнее любого неодимового магнита. Мысли о Злом Эльфе постоянно лезли в голову, мешая читать, спать, думать. Я не находил себе места, когда Лорд куда-то пропадал, и сходил с ума, когда он оказывался рядом. Вечно пытался выбросить из головы и жадно искал взглядом в спешащей на обед толпе. И огорчался, когда он садился не рядом, но испытывал облегчение. Под конец дня я так запутался, что захлопнув книгу, решил дать эмоциям волю. Я направился в душ, убедив встревоженного Шакала, что буду очень осторожен. Долго стоял под импровизированным ливнем, отстраняясь от окружающих. А потом, проходясь мочалкой по телу, коснулся того, чего ни в коем случае и ни при каких условиях нельзя касаться. С момента возникновения моих чувств к Лорду это было табу. Никогда, никогда! - говорил я себе. Но тем вечером в душе я просто не справился. Это вышло случайно. Я представлял себе Лорда. Просто Лорда. Целого, не отдельными частями. Красивого, с длинными волосами и тонкими чертами лица. Я питал к нему одно лишь нежное чувство, и ни за что не притронулся бы к его телу даже в мыслях. Я и не притрагивался. Сняв пар, я долго стоял, впитывая кожей горячие капли воды. Волосы постепенно тяжелели, напитываясь влагой. Отчего-то на душе было скверно. Я хотел быть с ним. Пытался пересилить себя и перестать желать этого, но и душа, и тело, все рвалось к единственному во всем мире человеку. В конце-концов, мне надоело обзывать моральным уродом самого себя. К черту! Ну и пусть, что парень! Я буду любить. До самой смерти. И пускай нам не суждено быть вместе, я буду любить его. Всей душой.