Пожалуйста, не сгорай

Я всегда был монстром. По крайней мере, с тех пор, как меня все покинули. Все до единого, и я остался один. Раньше, когда еще не все было потеряно, я так этого не чувствовал. А сейчас, в ту минуту, когда я на грани того, чтобы сойти с ума от боли, меня толкают в пропасть сумасшествия и у меня нет сил, чтобы за что-то схватиться и затормозить. У меня нет никого, кто бы смог мне помочь выбраться. Я вертел в руках заколку. Серебряная, искусно выполнена. Я не понимал, что мне с ней сделать. Оставить — было бы мерзко с собой носить. Выкинуть — кощунство. Больно. Так сердце ноет. Каждый раз, когда кто-то погибает, я чувствую, что все мои раны открываются. Открываются вместе с появлением новой. Кладу заколку на стол и опираюсь о край. И больше некому их заштопать. В дверь постучали. Я вздохнул прежде, чем ответить: — Войдите. Я замер, слушая, как мой голос раздается в комнате. Холодный, пронзительный и равнодушный. Я смотрел на стену, которую не смогли оттереть от крови и понимал, что там я не смогу из себя выдавить ни капли эмоции. Не говоря уже о слезах. Я чувствовал, как в горле, холодным комом скатывается равнодушие, и мурашки побежали по коже, когда я представил, как выгляжу в глазах других. На меня смотрел Хаширама. Обеспокоенные глаза искали в моем лице отчаянье и мольбу, я видел, как он разглядывает меня, пытаясь уцепиться хоть за одну живую морщинку или влажный взгляд. Но ничего такого не было. Я не чувствовал себя плохо. Хотя, наверное, стоило бы притвориться. Когда я ответил, что я в порядке, он нахмурился. Конечно, я не должен его винить. От человека, который в один момент потерял всё, не такого ожидают. — Сейчас уже начнется. Пойдем. Его голос был печальнее обычного. Нет. Даже не печаль. Досада сквозила во всем, что он делал. Как поворачивался ко мне спиной, как бросал косой взгляд. И то, как он от меня отвернулся, это было таким отражением того, что сейчас происходит. Что сейчас произойдет… я даже чуть улыбнулся. Мы вышли. Собралась толпа, которая тут же начала пожирать меня глазами. Мой клан, клан Седжу, все были здесь. Все они смотрели на меня с неподдельным ужасом, словно я виноват в убийстве. Хотя я виноват. В какой-то мере. Не полностью, свою роль сыграла случайность, но в этом никто не станет разбираться. Все молчали, плотно поджав губы, но в их глазах я слышал немой крик ненависти. Как мне вдогонку шепчут в спину «монстр», «убийца». Хаширама шел, не оглядываясь. У самой реки, я встретил Миито. Лицо ее было красное, глаза припухшие. Она подняла на меня свои полные горечи глаза, и я увидел, как дрожит ее губа. На секунду, что-то кольнуло во мне. Но её обнял Хаширама и она предалась рыданиям в его объятиях. Я увидел, как он сдерживает слезы. Я посмотрел вниз. Я долго смотрел, но ничего не чувствовал. Белое лицо, словно спит. Ничего такого. Просто спит. Я посмотрел на луну. Просто спит.

***

Когда я в перерывах между сражениями, лежал, я всегда думал лишь о том, чтобы эта чертова война, в конце концов, кончилась. Я заклинал всё что можно, лишь бы проснуться и встретить солнце, так, словно не было никогда никакой войны, представляя, как Изуна будет лениво сидеть на крыльце, как будет переживать за учебу и экзамены. И как он будет просто обычным подростком. Я никогда не видел себя в мирной жизни. Никогда об этом даже не задумывался толком. Потому что всегда знал, что мне не будет жизни в мире спокойствия. Но все равно хотел его. Этого чёртова мира. Я не знаю что это, как это выглядит, и поэтому хочу его сильнее. Может быть даже больше тех, кто когда-то в нем жил. В каком-то месте, в котором реками не течет кровь. Я лежал, закрыв глаза, напрягаясь, прислушиваясь в темноте к любому шороху. Ждал удара, нападения, крика или звон оружия. Но было тихо. Такая тишина, она давит, выводит из себя. Внутри что-то натягивается, натягивается так, что начинаешь слышать скрип, и если не происходит того, что ты ждешь, это что-то может оборваться, и ты попросту слетишь с катушек. Я на несколько часов провалился в дрему. Когда проснулся, понял, что светает. Пара часов некрепкого сна, было всегда достаточно, потому что война даже такой роскоши часто не позволяла. Но иногда меня заносило и до тошноты становилось дурно от недосыпа, но только на тот момент я уже сбивался со счету бессонных ночей. Стратегия и тактика вырабатывались каждую минуту и каждую секунду они отметались, потому что к большему несчастью противник располагал не меньшей мощью и умом. Словно столкнулись два одинаковых по величине моря. И каждому важно сделать противника меньше в объеме, чтобы полностью его захватить. Иного пути нет. Либо одно море покорит другое, либо оба погибнут, иссушив друг друга. Когда я вышел, встретился с Изуной. Он уже не спал, но выглядел вяло. — Где отец? — спрашиваю его. — Должен быть у себя в комнате, — он потер двумя руками глаза, — есть идеи? — Намётки, — уклончиво отвечаю, потому что идей особых не было. Когда, наконец, нам удалось встретиться с отцом, он стал первый выкладывать свои мысли. Солнце уже поднялось достаточно над горизонтом, но его лучи еще не дотягивались до всех уголков. Я перевел взгляд на отца и увидел, как сильно он постарел за это время. На его сухом, изможденном лице, сильно проступили морщины, голос стал глухим, и в волосах блестела седина. Я быстро отвел взгляд, но его старческое лицо, слишком старое для его возраста, все еще стояло перед моими глазами. Изучая карту, я слушал идеи, слушал мысли и советы, но при всем этом, где-то в глубине души, чувствовал, что ответ не здесь. Он где-то далеко. И к нему нужно идти в противоположную сторону. Только знать бы, какая именно сторона противоположная. Все смотрели на меня, ожидая ответа. Изуна смотрел прямым, свойственным для таких моментов взглядом. Непоколебимая душа, готовая броситься на амбразуру всем телом и всем весом. Исполняя любой приказ. Он никогда не сомневался, ни в мощи клана, ни в силе отца, ни в моем уме. Я перевел взгляд на других присутствующих. Лица полные решимости. Не такие, как у Изуны, в их взгляде читалось что-то другое. Что-то не такое твердое, как у брата. Словно маятник, который качается из стороны «за» в сторону «против». Даже если я приму решение, никто из них до конца в нем уверен не будет. Я посмотрел на отца. Внутри меня что-то замолчало. Я вдруг захотел перестать думать. Окунуть голову в бочку с ледяной водой, заткнуть уши, чтобы слышать только собственную кровь в жилах. Зажмуриться и забыть. Эти глаза. Полные слабости. Если у каждого здесь была толика решимости в душе, желание отстаивать каждый день жизни, не важно — хороший или плохой, то в глазах моего отца, было безволие и бесконечная усталость, от мыслей, от мучивший совести и от разбитого сердца. Я почувствовал, как в горле встал ком. Борясь с дрожью, я сглотнул и поднялся. — Мне нужно время всё как следует обдумать, — Изуна не смог скрыть испуганного удивления. — Мадара — сан, разве мы располагаем временем на «подумать»? — я почувствовал язвительность в интонации, но даже не обернулся на голос. — Хорошо, тогда делайте тоже, что и всегда, — я сделал паузу, разглядывая озадаченные лица, — умирайте. Выходя, я не слышал недовольства или шепота, потому что сейчас, я озвучил их самый главный страх — бесцельная, пустая смерть. Я смотрел на реку и все никак не мог понять, где мне искать ответа. Где найти ту силу, которая способна сломить Хашираму и его клан. Что у него за мощь, которая не поддается мне. Я чувствовал, что вот она разгадка, прямо за моей спиной, я ее ощущаю, но никак не могу понять, никак не могу до нее дотянуться. Внутри все переворачивалось и терзало меня осознанием, которое я не могу разглядеть. Словно кто-то мне закрыл глаза руками и просит по голосу отгадать его имя. Словно я собака, бегающая за своим хвостом. Двинувшись вверх по руслу реки, я все думал, что не знаю, откуда она берет свое начало. А ведь у всего свое начало есть. У дерева, у дитя, у мысли, у боли. Я наткнулся глазами на плоский камень, и, как мимолетная картинка, в голове промелькнула мысль, что от него были бы красивые круги. Но при этом, я даже не затормозил. Кроны деревьев чуть покачнулись, принося какие-то странные запахи. Запахи, без примеси крови. Мой отец, иногда, почувствовав запах какого-то растения, улыбается, тихо шепча «запах детства». Я помню, что спросил тогда у мамы, чем пахнет ее детство. Она сказала, что мукой и древесиной, потому что бабушка часто готовила. А мое детство, пахнет кровью. Кровью и потом. И когда я слышу эти запахи, я вспоминаю детство и Изуну. Потому что именно с момента его рождения началась моя боль. Особенная боль, которая по силе равна отцовской. Мне было около пяти, когда война приняла страшный оборот. Когда по утрам меня будил запах крови. Когда умер первый брат. Я помню, что я рыдал даже во время сражений. Я убивал противников, думая только о смерти брата и эта печаль была такой сильной, что я даже не испытывал ненависти к врагам. Я помню, как я стоял там, среди горы трупов, глядя на лицо брата. Я помню, как я зарыдал. И как зарыдал следом за мной Изуна. Он был совсем маленьким и не до конца понимал, что произошло, но плакал, потому что плакали все. А потом, когда мне было уже около десяти, чуть ли ни разом погибли два брата и мать. Я плохо помню, как их хоронили. Я даже не помню, как выглядели они на тот момент. На момент смерти. Я только помню, как плакал Изуна. Я тоже плакал, но только потому, что плакали все. А сейчас, я не помню ни одного лица. Я помню только отдаленные голоса. Нет, даже не голоса, вскрики и всполохи. Но я все равно стараюсь не забывать, хотя бы этого. И в душе, есть страх, что если и когда-то настанет мир, то я навсегда забуду их голоса. Даже такие, навевающие ужас. Когда я, размышляя, с чем мне вернуться к клану, вышел к лагерю, там собрались люди. Больше обычного. Столпились вокруг одной из палаток, и до меня донеслись чьи-то рыдания. Я хотел остаться незамеченным, но должен был подойти. Одно, к несчастью, исключало другое. — Что происходит? — спросил у первого попавшегося, который отошел от толпы. — Мотидзуки отправилась к мужу, — он трагично вздохнул и, качая головой, ушел. Я встал поодаль, так чтобы видеть происходящее. Женщину вынесли, накрыли простыней. Рядом с ней, помогала ее накрывать старшая дочь. Холодное смирение читалась на ее тонком, бледном лице. Младшая сидела рядом, задыхаясь в рыданиях и собственном бессилии. Хватая сестру, умоляя не предавать мать земле. — Ее нужно сжечь, — сказала стальным голосом старшая, — такой обычай. И я понял, что придется вмешаться: — Нельзя. Окружающие посмотрели на меня, как на полоумного. — Нельзя, потому что дым привлечет внимание. Я встретился с ее глазами. Необычного фиалкового цвета глаза, изучали меня, но в ее лице, не было злости, ненависти или жалостливого испуга. Прямая и непоколебимая, она смотрела на меня упорным взглядом, словно так разговаривая со мной. — Тогда просто похороним в лесу, — она посмотрела на мать и вздохнула, — мне понадобиться помощь. Я стоял, пораженный ее силой и стойкостью. Волей, которую она смогла проявить на глазах у озадаченных людей, на глаза у кричащей сестры. Как она, пошла с другими к лесу, как ее взгляд, такой холодный и живой одновременно, с такой сосредоточенностью и с такой чистотой скользил по лицам. Печаль, не затуманил ее мысли. И боль не притупила ее чувства. И только, когда они ушли, я понял, почему она так на меня смотрела. Она искала во мне ту безжалостность, которую я проявил. Она, словно глазами, задала вопрос, стоит ли ей проявить это сейчас. Будет ли это правильно по отношению к сестре и матери. И, кажется, я ответил, что это будет правильно. Это был единственный верный вариант, который принесет больше пользы. Пусть даже, некоторые из собравшихся, посчитают это в высшей степени злом. Я обсудил свои мысли с каждым из возглавлявших свои отряды. Мы сошлись на том, что не будем первыми нападать, хотя поначалу эта мысль никому не понравилась. Но, может, они тоже устали, а может такая трагичная картина, случившаяся вечером, заставила их отступиться от привычных принципов и подождать. Я как раз закончил разговор с отцом, как ко мне подошла старшая дочь Мотидзуки. Кажется, Айрис. — Мадара-сама, я хотела вас попросить отправить на дежурство кого-то другого, я сейчас не могу оставить свою сестру. — Хорошо, я подумаю, кем тебя можно заменить, — она кивнула и ушла. — Я могу пойти вместо нее, — сказал Изуна, провожая девушку взглядом. — Иди, — я поджал губы, взвешивая правильность решения, но все же, не мог я держать Изуну всегда рядом с собой. Уже было далеко за полночь. Ночь была темной и холодной, но костра не разжигали. Грелись от небольших светильников, расставленных в палатках. Этого, конечно не хватало, но большего мы не могли себе позволить. Я вышел, терзаемый каким-то непонятным волнением и решил пройтись до дежурных. Сделав шаг в сторону реки, я заметил, что рядом со своей палаткой сидит Айрис. Сколько я себя помню, мне никогда не приходилось кого-то утешать. Да и как-то никогда этого не требовалось. Нас всегда утешал отец, нуждались мы в этом или нет, он старался хотя бы быть рядом. Я понял это только сейчас, когда стал подходить к девушке, у который больше нет людей, которые мог ли бы быть рядом. Она меня заметила, но ничего не сказала. Всхлипнула и глубоко вздохнула. Я понял, что она плачет. И еще, что ничего не могу с этим сделать. — Вы не виноваты, — сказала она, не глядя на меня, — вы все правильно сделали, что не разрешили сжечь. Ее голос дрогнул на последних словах. Я не видел ее лица и не понимал, куда она смотрит. Я сел рядом, но в растерянности молчал. Потому что, правда, чувствовал за собой какую-ту слепую вину. — Я просто… на самом деле, мне не все равно, — ее вдруг прорвало и слова потекли неудержимым потоком, как раньше слезы, — многие сказали, что я черствая и бесчувственная, но это не правда. Я должна была так сделать, не должна была дать слабину, потому что тогда бы сестра… не знаю, каково ей было бы сейчас. Понимаете, я не смогла бы смотреть в ее глаза, потому что сама бы зарыдала. Зарыдала. Если бы тогда утром дала слабину. Я бы точно зарыдала и тогда мы обе умерли от несчастья. Это проклятье старшей. Это проклятье, которое я несу с рождения… проклятье… Ее плечи задрожали и она сжалась. Ее белесые волосы, собраны в неаккуратный хвост, совсем растрепались, теплое покрывало съехало, и я был уверен, что ей холодно. Но я не мог ее ни обнять, ни укутать, потому что не умел. Не умел жалеть, сострадать и утешать. Это то, про что война заставила меня забыть. Я шумно выдохнул и только сейчас заметил, что она перестала плакать. — Сегодня говорили, что вы обдумываете какую-то новую тактику, — голос девушки больше не дрожал, — я тоже считаю, что пора что-то менять. Она выпрямилась и вытерла слезы. Только сейчас, я понял, что она не ребенок. Я старше Айрис на два или три года. Это большая разница, если тебе пятнадцать, а когда тебе уже за двадцать два, такая маленькая цифра не имеет почти никакого веса. Только вот, передо мной несколько минут назад, сидела девчушка, хрупкая, испуганная и потерянная. Я хотел ее пожалеть. По-отечески потрепать по голове и сказать какую-нибудь глупость, вроде того, что все хорошо будет. Но сейчас, почувствовал какую-то силу в ней. Может даже не силу, а взрослость и осознанность. Многие подростки думают, что «взрослость» это цифра или какое-то действие. Так вот, это не так. Это состояние души. Это аура. Или запах. Что-то, что нельзя увидеть, что можно почувствовать, закрыв глаза. И, сидя в кромешной темноте, я чувствовал, что сижу рядом с взрослым, рассудительным человеком, который несет бремя ответственности, как и любой взрослый в этом мире. — Вы куда-то шли? Простите, что сбила вас с мысли, — она встала, укутываясь в одеяло, — и большое вам спасибо, что послушали молча. Было бы куда сложнее со всем этим справиться, начни вы меня жалеть. — Я вообще к дежурным заглянуть хотел, — я тоже встал, — может быть, ты пойдешь со мной? Она удивленно качнула головой. Возможно из-за спонтанного предложения, а может, потому что я не был с ней вежлив и обратился на «ты». Она вздохнула, а я все прокручивал в голове ту фразу, которая каким-то образом, без моего ведома, сама собой сказалась. — Сестру проверю и с удовольствием прогуляюсь, — она чуть повела плечами, — с тобой. Выдохнув, обдумывая свое странное поведение, которое обычно мне было не свойственно, я огляделся. Сегодня светлая ночь. Это хорошо. — Ты говорила, что согласна с идеей о новой тактике, что ты имеешь ввиду? — Ну, это может прозвучать очень самонадеянно и глупо, — она вздохнула, глубоко и тяжело, — сколько лет мы уже вот так вот умираем? Мы меняем стратегию, тактику, местоположение отрядов, усиливаем технику, но все равно ничего не получается. Знаешь почему? Потому что мы следуем по одному жанру. Нам пришлось на секунду прерваться, потому что я встретил дежурного, возвращающегося со смены. Он не сказал ничего, что могло бы меня потревожить и это странное беспокойство, которое мучало меня с самого начала ночи, немного отлегло. — Вот взять книгу. Пусть она будет романом. Мы можем сделать персонажей разными, познакомить их по-разному, сводить и разводить, убивать и воскрешать, но это все равно будет роман, — она плотнее запахнулось пледом, и тихо добавила, — нужно менять не место положения, а жанр. И почему-то мне кажется, что ты это чувствуешь. Я прикрыл лицо рукой и даже остановился. Засмеяться у меня точно не получилось бы, но я улыбался. Так смешно мне было в ту секунду. — Да, я тоже об этом думаю, Айрис, о том, что надо менять что-то более глубокое, но знаешь, на деле, это сложнее, чем ты думаешь. Мы опять не спеша пошли к дежурному с другой стороны. — Может, я был резок и у тебя есть какие-то идеи? Она поджала губы. Я чувствовал, что есть, но то ли она не была уверена в том, что я ее пойму, то ли сама не была уверена в правильности мысли. Я понял, что она не станет говорить. И через пару минут, после того, как мы прошли уже второго человека на посту, она тихо сказала: — Нет. Оставшееся время обхода, мы молчали. Сделав круг, она поблагодарила за «развеявшую ее затуманенную голову прогулку» и ушла. А я опять остался один. И если ее голова развеялась, то моя — наоборот, и, оставшуюся ночь, я почти не спал, терзаемый сомнениями и странными чувствами. Под утро, ко мне пришел совершенно злой Изуна. С горящими от гнева щеками и глазами. — Они нас приглашают! — крикнул он буквально с порога, с силой дергая тканевую дверь палатки, — приглашают так, словно… я не знаю! Я взял из его рук письмо. Изуна был прав на счет «приглашения». Письмо выглядело, и звучало как-то по-детски глупо. Я ни секунды не сомневался, что его написал Хаширама. Взяв чистый лист, и, черканув ответ, я попросил отправить обратно. Передав бумагу брату, с полу-улыбкой стал наблюдать за реакцией. Он нахмурился и даже со злостью на меня посмотрел. — Это что, игра какая-то? Они нам в лицо, — он подавился воздухом, — словно плюнули. — Изуна, я тебя уверяю, мой ответ им понравится ничуть не меньше, чем тебе их. Когда письмо было отправлено, а к моему удивлению, его отправили, все собрались обсудить мой «безнравственный» поступок. И каждый высказал, что после такого нужно было сразу идти и убивать их. Я слушал молча, иногда даже сдерживая зевки. Единственный, кто мне ничего не сказал — отец. Насколько я понял, Изуна послание принес сначала ему, но он отказался читать. -Простите, — в узкую палатку, до отказа забитую мужчинами, протиснулась Айрис, — я хотела узнать, что тут происходит и почему подняли такой шум из-за письма. Окружающие с величайшим усердием, достойным похвалы, не поморщили нос. Мотидзуки была далеко не слабой и хрупкой девушкой. Да, она не была воином, чаще она занималась ранеными и это отлично у нее получалось. Вытаскивать из самого эпицентра боя раненых и даже каким-то чудом спать их. Она сложила на груди руки и с вызовом посмотрела на стоявших вокруг меня мужчин в ожидании ответа. От них, не от меня, в мою сторону она даже не повернулась. — Айрис, — я посмотрел на обратившегося, который обладал до одурения язвительным голосом и взглядом, — не лезьте в мужское дело. — Мужское говорите? — она чуть приподняла брови в наигранном удивлении, — что вы же тогда тут базарите, как бабки деревенские? Если бы вы тихо что-то обсуждали, а не спорили, плюясь друг в дружку ядом, я бы назвала это мужским разговором, а так, какая-то демагогия! Краем глаза, я приметил на лице Изуны улыбку. — Клан Сэнджу прислал нам очень милое приглашение на бой, — я протянул ей письмо. Пальцы длинные и тонкие. Рука красивая и изящная. На секунду, в глубине души, мне захотелось дотронуться до нее. До того она была тонкой, что казалась ненастоящей. — Мы вызываем вас на бой, — зачитала она вслух и уже неподдельно удивилась, — что же вы ответили? — Нет, спасибо. В глаз Айрис что-то заиграло, она качнула головой и засмеялась. Тихим, переливчатым смехом, глядя мне в глаза. Когда все ушли, полностью раздосадованные и сбитые с толку, ее лицо стало строгим и серьезным. — Сегодня нужно будет ожидать нападения, — сказала она уже привычным мне мягким, — хотя, глупое письмо, ощущение, что оно было адресовано лично тебе. — Я думаю, так оно и было. — Но Изуна добрался до письма быстрее, — она вздохнула и повернулась ко мне, — одного не пойму, почему ты дал ему прочитать? Я, наконец, сумел ее разглядеть. Тонкие черты лица, большие фиалковые глаза, яркие губы и прямой нос. Мимические морщинки на лбу и меж бровей. В уголках губ. Они придавали ей как-то очаровательности. Да. Она не была красивой. Она была очаровательной. — Люди совершают ошибки, — я пожал плечами и повернулся к столу с картой. — Мадара, вчера, ты спросил меня на счет идеи, — я не стал поворачиваться, но напрягся, — что если попробовать заключить мир? Я замер. Оцепенел и застыл. Зря она сказала. — Никакого мира быть не может, — в груди разлилась пылающая злость; я развернулся и чуть не столкнулся с ней лбом, — как ты можешь говорить о мире с людьми, которые убили твоих отца и мать? А мои братья? Моя мать? Что они со всем этим сделали? Я не кричал, я шипел, приглушенно, четко проговаривая каждое слово. Внутри меня кричало возмущение и даже какое-то разочарование. Я считал, что сказала она очень большую глупость. И было как-то неприятно от того, что она этого не понимает. — А они разве не могут думать так же? — фиалковые глаза глаза, полные сдержанности и холодной уверенности, смотрели как будто сквозь меня. Я молчал. Не собирался ничего больше говорить. И она молчала. А затем просто вышла, ничего не сказав. И я разозлился еще сильнее. На письмо, на себя и на нее тоже. Как же был прав Изуна, когда говорил, что «это не игра», как были правы все, кто сегодня меня порицал. Я сжал кулак и вдохнул так глубоко, что закружилась голова. Сейчас, нужно подготовиться к вечерней атаке. А она будет. Обязательно будет. Как бы я не злился на Айрис, нельзя не отметить, что она очень проницательная. Я углубился в рассужденья и к вечеру приблизительны план был готов. Перед самым закатом, мы зажгли лампы в каждой палатке и покинули наше временное пристанище в лесу. Оставив двух наблюдателей, сначала мы укрыли женщин и детей. А затем заняли позиции. Когда Изуна пришел с письмом, он не подумал о главном. Они знали, куда его отправлять. Таким образом, Хаширама предупредил меня о том, что они знают о нашем местонахождении. Я был благодарен ему, но при этом испытывал что-то очень неприятное, едкое и горькое в душе. Он считает меня другом, не смотря ни на что, но… я его ненавижу. Наверное, ненавижу. Когда о нем приходится думать, то почти всегда испытываю разные эмоции, хотя самой основной из них будет все же злость. Но, честно говоря, у меня никогда не было особенного времени или желания подумать над тем, что именно я чувствую, когда думаю о своем, можно сказать, товарище детства. Хотя тогда, встретившись у реки, я прекрасно понимал, что он из клана Сэнджу. Поэтому я старался не думать о нем, как о ком-то дорогом и близком. В отличие от самого Хаширамы, который тоже все понимал. Все, кроме того, что боль от потери семьи не залечит ни одна на свете дружба. Тяжело проводить время с тем, кто участвует в уничтожении твоего клана. И причем, совершенно этого не скрывает. Когда мы, можно сказать, официально открыли друг другу наши лица, я ушел, потому что я хотел защитить клан, а Хаширама, потому что хотел защитить меня. Скрещивая наши мечи, я злился и хотел победить. А Хаширама пугался и хотел в меня верить.

***

Когда я смотрел на лицо мертвого отца, я чувствовал лишь разочарование. Не было какой-то печали или грусти. Я чувствовал тоску и обиду. Потому что отец сдался. И его лицо, спокойное, умиротворенное и расслабленное, словно говорило: наконец, этот ад для меня закончился. Я увидел, что Айрис что-то очень тихо шепчет Изуне. Он держался, как мог, держался. В отличие от меня, брат очень любил отца. И сейчас для него это по-настоящему сильный удар. Когда Айрис его обняла, он совсем расклеился и разрыдался. Я смотрел на ее уставшее лицо, на ее израненные, натруженные руки и понимал, что мне так на это все равно. Я смотрел на горящие тела и не думал совершенно ни о чем. Слышал слезы, чувствовал запах крови, которые еще очень долго не выветрится с этого поля. Мы решили вернуться к первоначальному месту жительства. В самой чаще леса, еще до того, как началась война, у нас было поселение. Мы ушли оттуда, оставив его на крайний момент, и в противоположной стороне разбили лагерь. Но сейчас, когда он был уничтожен, мы могли вернуться туда, потому что обе армии понесли невероятные потери. Нужно было время, много времени, чтобы зализать раны. Айрис вошла в наш дом. Как-то по-хозяйски, она распоряжалась нашей кухней и нашими спальнями. Когда она каким-то неведомым мне образом успокоила Изуну, ничего не сказав, ушла помогать в другие дома. А я всё сидел, в комнате напротив той, где спал брат, думал и думал. Мне ничего не хотелось, ни спать, ни есть, ни тосковать, ни плакать. Ничего. Я даже не подумал о том, что нужен свет. — Тебе надо отдохнуть, — Айрис зашла в комнату с чаем. Она стала разбирать постель, чем-то шуршала и шумела. Затем вовсе вышла из комнаты и только тогда я обернулся. Постель, заботливо приготовленная Айрис, выглядела маняще. От чая, все еще шел дым. На секунду, я задумался о времени. Который час? Сколько она не спит и сколько она уже сделала? Сколько раненых перевязала, скольким приготовила постель? Скольких утешила? — Хочешь поговорить? — она села передо мной, протягивая чай. Я мельком посмотрел на ее уставшее лицо и взял чашку. Это единственное, чем я мог ей помочь. Не досаждать. — А, похоже, что хочу? — Похоже, что не можешь. Мы замолчали. Я не знал, что сказать, а она не решалась начать разговор, возможно, подбирая слова, возможно, сама устала и отчаялась. — Сестра умерла, — тихо, почти в чашку сказала она, — убежать не успела. Опять молчание. Где-то в глубине души, я даже готов был ухмыльнуться и сказать «ну и что? Ты знаешь, скольких похоронил я?». — Мне так больно от этого. От того, как сестра погибла. Я представляю, что она в ужасе убегает, кричит и просит о помощи, а помощи ждать не откуда, — она не смотрела на меня, но голос ее дрожал, — я знаю, что войне ты отдал всю семью. Мадара, почему ты ей так легко позволяешь отбирать дорогих тебе людей? Я вздрогнул. И почувствовал, как изнутри меня начинает рвать негодование. — Что, по-твоему, я должен был сделать? Спрятать их за своей спиной? Может запереть их в какой-нибудь комнате и целыми днями их там держать? Или прицепить к себе цепью? Если ты такая умная, почему ты свою сестру не спасла? Я выдохнул и понял, что ничего из этого не сказал. Я почувствовал, что-то другое. Чувства, которые на меня накатили волной, захлестнули, так, словно кто-то разорвал мне грудь. Словно кто-то открыл дверь, за которой лежала гора хлама и она высыпалась. Я почувствовал, что плачу. Айрис обняла меня. Гладила по голове, как ребенка, а я плакал. Прижался к маленькому телу и рыдал. — Что я мог сделать? — зашептал ей в плечо. — Ты можешь не сдаваться, — она сама плакала, — Отдавая войне что-то, ты должен принять взамен боль, которая сделает тебя сильнее. Ты должен помнить о ней. Помнить, что такое терять близкого, любимого и родного. Помнить и сражаться за ту рану, которую тебе лично дала война. Сражаться за свою семью. За семью, Мадара, не за ненависть. Война вероломно вторгается в твою жизнь и забирает самое родное, а ты в ответ, даже в след не смотришь. Я понимаю, ты не хочешь этой боли, которая будет терзать тебя до последнего вздоха, но только так ты сможешь жить и не сломаться. Я тебе хочу помочь. Потому что я тебя понимаю. Потому что ты меня понимаешь. Утром я проснулся со зверской головной болью. Во рту пересохло, и я чувствовал, как горит лицо. На полу стоял холодный чай, но я с большим удовольствием его выпил. Сел и начал массировать виски, пытаясь заглушить шум в ушах. — Женщина! Ты хоть понимаешь, что случилось, — крик раздался откуда-то из недр квартиры. — Замолчите, — тихий рык Айрис, заставил меня вздрогнуть и выпрямиться, — этот вопрос может подождать! Я почувствовал неладное и вышел из комнаты. — Что происходит? — перед дверьми столпился народ. Не народ, конечно, в основном военачальники. Один из них, я сердцем чувствовал, был готов замахнуться на девушку. Она оглянулась на меня, и я почувствовал какое-то душевное смятение. Айрис выглядела испуганной. — Эта девка, — мужчина вдохнул полной грудью, — не дает мне поговорить с вами. — Спасибо, Айрис, — пришедшие шокировано замолчали и я понял, что мне не стоило ее так называть в присутствии других, — тогда проходите. Мотидзуки посторонилась и мужчины вошли. Я провел их в гостиную, а сам вышел. — Позови Изуну, — я осекся, — если он пришел в себя, конечно, и сама приходи. — Мадара- сама, я… — Не обсуждается. Я поспешил в комнату. Когда сел вокруг маленького стола, почувствовал, что мою голову что-то сдавливает изнутри. — Так что за спешка? — Ваш отец умер, — в этот момент зашли брат и Айрис. — Продолжайте, — я следил за Изуной, но он был как обычно спокоен. — Вы должны встать во главе клана. — Было глупо предполагать других кандидатов, — заметил Изуна и все согласно закивали. — А еще, Мадара-сама, во главе клана Сэнджу, теперь стоит Хаширама. Я заметил как Айрис, сидевшая рядом с Изуной, в удивлении вскинула взгляд на меня, но тут же опустила глаза. — Так, — я лаконично выдержал пазу, зная, что за этими словами кроется какое-то продолжение. — Понимаете, нам кажется, что это будет лучший момент для нападения. Я оглядел присутствующих. Эти люди, я не понимал, что с ними. Это отчаяние и желание поскорее закончить войну так подгоняло их или может боевых заслуг не хватало? О ком они сейчас думают о себе? О клане? Чем они движимы? Я молчал не в силах принять решение. Мне нужен был совет, отца или Изуны. Хотя нет, первый бы переложил ответственность на мои плечи, а брат сказал бы, что согласится в итоге с любым моим выбором, но считает, что лучшим — будет нападение. Я не могу ответить на вопрос, не понимая, что творится у них в головах. Потому что согласиться на этот безумный поступок, было бы очень глупо, но отказ надо чем-то оправдать. Голова загудела с новой силой. — Мадара-сама, я как один из команды врачей, хочу вас предостеречь и сказать, что сейчас войны не в лучшем состоянии, — каждый из присутствующих смотрел на Мотидзуки с нескрываемым пренебрежением, — Конечно, понятно, что многими из вас движет желание мести, но нужно помнить о том, что еще можно сохранить. Она взглянула на меня, своим прямым серьезным взглядом. Ее поза и спокойное, чуть гордое лицо, не давало покою ни одному мужчине в этой комнате. По честности сказать, присутствие женщины на таком собрании всех лишь смущало. Но за тем она здесь и сидела. Всех смущать и не превратить утреннее собрание в балаган. — Что ты вообще делаешь в этом доме? У тебя нет своего дома? Это вопиющее невежество, так ведь и опороченной остаться можно, — привычный ушам язвительный голос донесся откуда-то сбоку. — Прекратите, — это было гнусно, гнусно говорить про какой-то дом Айрис, где никто больше не живет, — она тут живет, потому что моя невеста. После моих слов повисла тишина. Я чувствовал взгляд Айрис, но не решался посмотреть на нее. — Что на счет вашего предложения, не могу не согласиться с Мотидзуки, обе стороны во вчерашней битве понесли невероятные потери. Даже и пойди мы сейчас на них, лишь потеряем еще больше людей, и дольше придется восстанавливаться. Поэтому нет, забудьте и если хотите свою волю направить в нужное русло, то помогайте раненым и добывайте еды. — Ты в своем уме? — как только мы остались втроем, Айрис накинулась на меня чуть ли не с кулаками, — ты сам-то думал о чем-нибудь, когда такое говорил? — Какое такое? — я поморщился от головной боли. — Ты сказал всем, что я твоя невеста, — ответила она уже тише, — что-то я пропустила тот момент, когда я ей стала. — Если ты не хочешь, то насильно под венец не потащу, — тихо ответил я, не чувствуя за собой никакой вины. — Я, знаешь, чего не хочу, — она глубоко вздохнула, — чтобы ты так легко распоряжался чужими жизнями. Она вышла из комнаты, а я проводил ее скучающим взглядом и понял, что зря я так сказал. В последнее время, я слишком о многом стал жалеть… — Что на тебя нашло? — изумленно спросил Изуна. — Сам не знаю, — сидя вот так с ним один на один, я чувствовал себя неуверенно. — Но знаешь, я рад, что ты не решил сейчас идти на них, — Изуна смотрел в пол, — во всех нас клокочет ненависть, ее обязательно надо подавить, перед тем как идти на врага. Через некоторое время нас позвала на кухню Айрис. Она приготовила завтрак. — Хорошо, что риса много, — почти шепотом прознесла Айрис, — но нужно будет еще на охоту ходить, за мясом, потому что раненые остро в нем нуждаются. Она задумчиво смотрела куда-то в сторону, потом тяжело вздохнула и принялась есть. — Я должна еще помочь некоторым семьям, — после завтрака, мы рассыпались по своим углам и Айрис настигла меня в самой дальней комнате, — и еще, прости, за то, что напылила там. — Ничего, сам не понимаю, что на меня нашло, — я повернулся к ней, и она заинтересованно посмотрела на карту у меня в руках. — Что ты делаешь? — Пытаюсь продумать, где безопасней будет ловить дичь, — мы обменялись многозначительными взглядами — Спасибо, что так быстро занялся этой проблемой. Между нами повисла неловкая пауза. Мы молчали оба, силясь что-то сказать, но словно что-то застревало в горле. Ее мягкие фиалковые глаза, словно заглядывали в душу, я видел в них все эмоции, которые не отражались у Айрис на лице. Смятение, беспокойство, испуг, преданность, силу и слабость. И это была так необычно осознавать. Маленькая женщина, дает отпор всему, что встречается на ее пути, но в то же время, ей не чуждо чувство страха и печали. Она наивна и серьезна, она непреклонна и послушна. Айрис живет, ради того, чтобы жить, а не ради того, чтобы что-то найти. Губы мягкие, чуть обветренные, дыхание сбивчивое и горячее. Я чувствовал, как в ней трепетно клокотала неуверенность и даже с каким-то оттенком испуга, понял, что украл ее первый поцелуй. Щеки девушки ярко покраснели, глаза блестели, и она не смотрела на меня. Уже во второй раз я увидел в ней ребенка. Маленькую девочку, которая словно потерялась в лесу и не знает, что ей делать. Чувствуя, как она пытается вернуть себе самообладание, я коснулся ее волос и заставил посмотреть в глаза. — Ты станешь моей женой? Чуть прикусив губу, девушка с вызовом посмотрела на меня: — Стану, только, без самоуправств. Я ухмыльнулся и поднял с пола карту. Что ж, кажется, что я действительно слишком сильно ее жалею. Так сильно, что решил сделать ей предложение, в глупой надежде на то, что смогу таким образом облегчить ее страдания. А может… свои.? — Ты что-то еще хотела? — я чуть развернулся, наблюдая за ее лицом. — Нет. Она смотрела за окно, таким печально-пытливым взглядом, что, не удержавшись, я с интересом проследил за ним. — Знаешь, Мадара, я даже не заметила, как наступила весна. Я смотрел на молодое дерево, которое только обновило листву. Как на самом деле все интересно. Одно и то же дерево, которые столько лет стоит. А вот листья, меняются каждый год, и каждый год они разные. Если так подумать, то каждое дерево маленький мир, маленькая планета, а смена листьев, как смена поколений. Сейчас, стоя перед окном, слушая ветер, я отчетливо понимал, как сильно не хочу, чтобы мои дети увидели войну. А еще, я понял, что все-таки хочу детей.