Пожалуйста, не сгорай

Когда, кажется, что не может быть хуже, всегда будет хуже и даже тогда, это еще не самое ужасное, что может быть. Сознание людей так переворачивается, так меняется, когда умирает кто-то, кого любишь. Каждый близкий человек — колонна, поддерживающая крышу, каждый раз, когда он умирает, эта колонна рушится, угрожая тому, что крыша в какой-то момент свалится. Когда умер Изуна, мне показалось, что эта «крыша» раздавила меня. Я сидел рядом с ним и только и делал, что жалел. Себя и его тоже. Жалел о том, что мы так мало времени проводили вместе и тогда, мне казалось, что я его совсем не знаю. Мне казалось, что за эти несколько месяцев, Айрис узнала его куда лучше, чем я, проведя бок о бок с ним всю жизнь. И сейчас, сидя в этой комнате, я был в такой будоражащей растерянности. С новой силой, которую подарил мне брат, я не знал, что мне с ней делать и такой страх одолевал мое сознание, когда я ощущал, что остался совсем один. Морально, где-то в подсознании, так было всегда, но сейчас, я ощутил это физически. Айрис положила мне руку на плечо, я остро это почувствовал, и мне показалась, что ее рука невероятно тяжелая. — Мадара, — она говорили приглушенно, так, словно Изуна спит и она боится его разбудить, — как твои глаза? В сердце что-то кольнуло. Это не было неприятным чувством. Возможно, такие глупые и на первый взгляд неуместные слова, сейчас мне были нужны. — Нормально, — голос прозвучал сипло и слабо. — В этот раз, будет последний бой, — она прижалась к моему плечу, — для кого-то уже навсегда. Собравшись, остатками войск, я посмотрел на изнуренные лица. В них читалось полное безразличие, бесконечная усталость и тоска. С таким набором, разве чего-то возможно добиться, кроме смерти? Сейчас, все они походили скорее на живых мертвецом, чем на людей, хотя, все мы тонем в крови своих близких и товарищей, глаз замыливается, а душа черствеет, разве кто-то после такого, способен остаться человеком? Хотя остаться похожим на него…. Я ничего не сказал, а они ничего не спросили. Когда Айрис в очередной раз завела разговор о перемирии, я попросил ее замолчать. Она нахмурилась, но больше ничего не сказала. Перемирие. Звучит слишком жизнеутверждающее. И я не могу, позволить этому случиться. На костях моих братьев. Просто не могу строить мир с теми, у кого на руках кровь Изуны. Кровь моих братьев и сестер. Злость, закипающая во мне, обрушилась, словно водопад. С шумом и брызгами. Я черпал силы из ненависти, которую копил столько лет. И каждый взмах оружия, каждый удар, каждая сложенная печать, были подкреплены такой ненавистью, что от осознания собственной озлобленности, у меня напрягалось все тело. Я каждой клеткой питал ненависть ко всему клану Сенджу, ко всем тем, кто сдался, к Айрис, которая несла бред про перемирие, к тем, кто поддерживал ее, к тем, кто просто трусил. Даже брата, в тот момент, я ненавидел, за то, что он так просто умер. И себя тоже ненавидел. В первую очередь за то, что так сильно ненавижу всё вокруг меня, и не могу никак это побороть. Я не могу это побороть, но Хаширама как-то смог. Даже с этой новой силой, я его не одолел. Что там Айрис говорила по этому поводу? Уже не помню. Жаль, надо было бы запомнить. Интересно, а Изуна бы с ней согласился? А отец? Не тот человек, который сдался и устал, а тот на которого я всегда хотел походить. Сильный, мужественный, уверенный в своей правоте и своих силах. А еще, я устал от войны. От крови, боли и ужаса потерь. И еще. Я проиграл. — Это не выход! — раздался какой-то приглушенный женский крик. Я не сразу понял, в чем дело, все еще не в силах поднять голову, глядел снизу вверх на Хашираму. Голос Тобирамы прозвучал как-то неестественно осторожно. Но что именно он сказал, я не расслышал. А потом, я сказал то, что не должен был говорить, точнее то, о чем думать даже не нужно было. Я сказал Хашираме, что приму перемирие, только если он убьет своего брата. Я просто не мог простить им смерть одного человека. Я готов был простить им смерть отца, матери, моих соклановцев, но глядя на то, что Хаширама справился со всеми своими обещаниями, данными им самим в детстве, мне становилось больно. Ведь я даже Изуну не смог в итоге защитить. И выиграть своего товарища я тоже не смог. И поэтому мне было так горько, поэтому я хотел, чтобы хоть у кого-нибудь еще в сердце разлилась такая же горькая тоска, черная и липкая, пахнущая кровью и слезами. Перехватывая его руку, я корил себя за слабость, которую проявляю к своему, пусть названному, другу. Я остался сидеть. Встретился взглядом с шокированной Айрис. У нее было ужасное бледное лицо, какого-то серого оттенка и во взгляде читался неистовый страх. Капнула кровь. С руки, немного. Она держала клинок Тобирамы. Каким-то образом перехватила и до сих пор не отпустила почему-то. Тот мог бы вырвать его, но сидел не менее пораженный и не знал, что делать. Айрис встала и не глядя на руку, а по-прежнему с отторгающим ужасом, глядя на меня, отошла. И мы заключили мир. Этот долгожданный мир. Я ждал его, этот чарующий мир без крови и насилия, но внутри меня было расплескано слишком много боли, которая колючими иголками впивалась в душу, особенно, когда я смотрел на Хошираму с Тобирамой. Поэтому, приходить в себя мне пришлось долго, и даже глядя на то, как два клана, которые только пару часов назад резали друг другу глотки, промывали своим бывшим врагам раны и помогали переносить тяжело раненных, я все равно где-то в душе терзался страшными сомнениями. Мне казалось, что один из них сейчас сорвется и кого-нибудь удушит. А может, мне просто хотелось, чтобы так было. Мне просто хотелось, чтобы кто-нибудь, так же как и я, испытывал эту лютую ненависть. Айрис носилась из одной палатки в другую, до тех пор, пока я не перехватил ее на выходе из одной. Она была все еще ужасно бледная. Ее ладонь в моей руке влажная и холодная, рука тонкая вкупе с бледностью казалась вовсе прозрачной. — Ты должна поесть и поспать. — Но ведь… — Сейчас же, — в ее глазах стояли слезы. Я не знал, почему она вдруг стала плакать, но она прижалась ко мне, своим маленьким, худым, истощенным телом и предалась рыданиям. Сейчас, я понимаю, почему она плакала, но тогда, я даже не хотел в это вникать. Меня больше заботило собственное состояние, чем ее. Тем более, не смотря на предстоящую свадьбу, несмотря на поцелуи, объятия и признания, я все-таки ее не любил. И обнимая в ту секунду, особенно остро это почувствовал.

***

Свадьба была аккуратной и простой. Через пару месяцев после того, как началось строительство деревни, мы с Айрис поженились. И, в тот момент, я чувствовал, что началось что-то другое. Новое. Мне даже показалось, что теперь у меня появится новый смысл жизни. Он в правду появился, только постепенно. Вопреки людским убеждениям, смысл жизни и ее цель приходят не спеша, по ходу твоего пути. Я после душа расположился на расстеленной кровати. Айрис все еще принимала в ванну. Теперь она Учиха. Айрис Учиха. Моя жена. Вот интересно, если я ее не люблю, тогда что? Она мне безразлична? Нет. Это какое-то другое чувство. И пока что я никак не могу его понять. Но оно такое тревожащее. Не неприятное и не отторгающее, но какое-то тугое и клокочущее. Оно мне нравится и не нравится одновременно. Это чувство, которое вызывает у меня Айрис. — Засыпаешь? — девушка коснулась моего плеча, и ее взгляд невольно пробежался по моей груди. — Нет, — я отогнал мысли, портящие нашу первую ночь, и приподнялся, — вовсе нет. — Оказывается, свадьба это очень тяжело, — Айрис расчесывала волосы, сидя ко мне спиной. — Ты устала? — Нет, — она положила расческу и потянулась ко мне, — вовсе нет. Ее кожа пахла мятой и чайным деревом, волосы мягкие и шелковистые скользнули по моей руке, щекоча предплечье, она невзначай коснулась моей шеи и, наконец, поцеловала. Я замер, наблюдая за тем, как Айрис пытается меня возбудить. Первые пару движений губами она делает неумело. В ответ я, словно учитель, демонстрирую как надо, и она вливается в темп. «Люблю ли…» Не важно. Люблю или нет, я буду с ней, просто потому, что она меня понимает. Слышит, даже тогда, когда я молчу. Айрис смотрела куда-то в сторону, убирая прядь волос мне за ухо. Я изучал ее лицо, спокойное, на первый взгляд отрешенное, но вместе с тем, нежное и красивое. Мы встретились взглядом и я улыбнулся. Фиалковые глаза, в таком свете потемнели. И я почувствовал, что она тоже меня не любит. У меня было много женщин. Когда была первая, я толком даже не помню, потому что это было во время войны, когда мужчины просто брали все, что хотели и когда хотели. Женщины исключением не являлись. Я стянул с халата пояс, и Айрис приподнялась, чтобы снять его совсем, но я ее остановил. Она, ничего не говоря, легла обратно и прикрыла глаза. Если так подумать, то еще никогда в жизни я не изучал женское тело, так как могу изучить сейчас. Моя жизнь полнилась каким-то нечеловеческим насилием. Это не значит, конечно, что я в этом постоянно участвовал, но чаще всего я стоял в стороне, отдыхал или что-то вроде того. Невозможно по-нормальному отдыхать, слыша в соседней комнате нечеловеческие крики и проклятья. Я оголял тело девушки, сантиметр за сантиметром, исследуя, представляя, что же прячется за тканью, там дальше. Кожа приятная, мягкая, но не везде гладкая. Под моими пальцами, попадались рубцы, царапины и я с большим интересом изучал их руками. Она спрятала взгляд за веками, отворачиваясь. Для девушки из такой семьи — непозволительно иметь шрамы, но для меня шрам никогда не будет помехой. Я провел большим пальцем под грудью, не стягивая ткань, изучая тактильно, не зрительно. Айрис лежала, закрыв глаза. Она была напряжена, я чувствовал это, но подумал, что лучше не озвучивать свои мысли, потому что я мог окончательно ее напугать. Оголил правое плечо и увидел, как она подавила привычный для девушек рефлекс — прикрыться рукой. Я поцеловал ее в шею, и до меня донесся легкий стон. Мы оба удивленные встретились взглядом. — Это приятно, — словно в оправдание произнесла она, — щекотно, но очень приятно. — Хм, я даже не мог подумать, — тихо прошептал я. Конечно, не мог. Варвару, убийце и насильнику, откуда знать о тех женских местах, которые могут вызывать такие реакции? Ведь ни с кем из клана у меня не было секса. Как-то до свадьбы не принято и любая девушка, нарушившая этот завет, могла покинуть семью с позором. Вновь касаюсь ее шеи, и она запускает свои пальцы мне в волосы, тихо выдыхая, отклоняясь. Пальцы нежно массируют голову, и я начинаю таять. Ее заботливое поглаживание плеч, касание кончиками пальцев поясницы, тихие вздохи и тихий шепот — сильно возбуждали. Я чувствовал, как внизу живота, всё стягивается в тугой ком. Снимаю с себя штаны, чтобы ослабить давление и стягиваю с Айрис халат. Та, предусмотрительно, обошлась без нижнего белья. Я еле сдержался, чтобы не подколоть девушку в смущении. Она сжалась, но как-то внутренне и, не смотря на ее смелые действия, каждое касание сопровождалось легкой дрожью и стеснением. Она коснулась губами моей шеи и ласково провела языком по уху. Я резко выдохнул ей в плечо, сжимая подушку и прижимаясь членом к ее животу. Она замерла вместе со мной. Я же варвар. Я же только брал, когда хотел, поэтому не знаю, как это самому получать настоящее удовольствие. Я не знал, что у женщин есть какие-то необычные нежные участки, которые по-особенному реагируют на прикосновения. Но о собственных таких слабостях, я даже не мог подумать, не мог представить, что они есть. Я думал, что истинное наслаждение — это просто секс, без прелюдий и прочей чепухи. Мягкий укус в губы и я вновь удивленно отстраняюсь. Это был какой-то страстный порыв? Глядя в затуманенный взгляд Айрис и чуть покрасневшие щеки, я склоняюсь к тому, что правильно ее понял и вслед за ней, в ответ прикусил ее. Когда она трепетно провела своей холодной ладонью по моему животу, я вздрогнул и почувствовал, как по спине и рукам побежали приятные мурашки. Кончиками пальцев, она щекотала кожу, изучая меня и мою реакцию. Я смотрел на ее лицо, зажмуренные глаза, кожей ощущал сбивчивое дыхание. Айрис дрожала. Непонятно от чего. От страха или возбуждения. Я провел рукой по ее бедру, останавливаясь на талии. Замер, удивленно наблюдая, какой она кажется маленькой в моих руках. На спине я почувствовал шрам, видимо, достаточно длинный, потому что не смог проследить пальцами, откуда он начинается. Наклонился к ее губам и мягко поцеловал. Прошелся языком и увлек в глубокий поцелуй, на который она поначалу отвечала очень неумело. Язык заплетался в страстном и неопытном порыве. Я чувствовал жар ее тела, чувствовал, как горят ее щеки. Мне приходилось часто отстраняться, чтобы давать ей дышать. Долгие поцелуи вводили Айрис в ступор, она пыталась думать, приладиться и научиться и от того, что в данную минуту разум ее был затуманен, попытки были тщетными, но манящими и возбуждающими. Мне нравилось, как она чуть сжимает мое плечо, ерзает подо мной, пытаясь высвободиться из удушающего поцелуя, а после резко хватает воздух. Она ныряла в чувства с головой. Она хотела, чтобы я получил удовольствия от секса с ней. Я же умилялся ее действиям, ее стремлениям. Умилялся глядя на того ребёнка, который был спрятан глубоко во взрослом теле и сознании Айрис. Пламенное желание с силой начало клокотать и во мне, заставляя меня забывать о презрении к самому себе, о войне, которая сравнительно недавно кончилась, о боли которую я нес почти всегда. Она прижалась ко мне, соприкасаясь соблазнительными частями тела и в какой-то момент, я даже перестал слышать собственного дыхания, иногда срываясь на рык. Мысли исчезли. Только одна, самая сильная, била мне в разум. « Я хочу ее». И от осознания того, что сейчас эта мысль воплотиться в реальность, что-то во мне напрягалось, сильнее и сильнее. Айрис широко раскрыла глаза, когда я коснулся ее бедра возбуждёнными членом. Замерла в ожидании, глядя в мои глаза, практически умоляющим взглядом. Мы оба сгораем от сумасшедшего желания. Два человека, пережившие столько всего, копившие столько эмоции, выплеснули их все, в один момент, в одно мгновение, разделив друг с другом постель. Ее взгляд, полный непристойной похоти, заставил меня нервно дернуться. Я смутно, где-то в подсознании, пытался замедлить свои почти животные инстинкты, но влажный звук, изданный ее лоном, во время того, как мой член чуть погрузился в нее, напрочь сшиб какие-либо человеческие отголоски разума и я резко вошел, ощущая как она царапает спину и громко стонет. Возвращаясь в ту ночь, я понимал, что был ни чуть не лучше голодной собаки, которая набросилась на свою добычу. Но какой же она была желанной в тот момент. Как меня разрывало от каждого толчка, от каждого эротического звука, что издавали наши тела, наши губы. Иногда она сама забывалась и больно кусала меня, то в руку, то плечо, но в тот момент, это было словно масло в огонь. Сигнал к тому, чтобы я двигался быстрее. Нетерпеливо, я лег на бок, прижимая ее спину к своей груди, вдыхая аромат ее тела, смешанный с запахами ванной. Я прижимал к себе ее бедра, она громко выдыхала, срываясь на хрип, сжимала мою руку и шептала мое имя. Я слышал словно в тумане, как с губ Айрис срывалось: — Да, Мадара, — а потом вздохи, смешанные с криками и опять, — Мадара…. Я закрыл глаза, пытаясь отгородиться от того, как сильно завертелся передо мной мир. Покусываю шею жены, ощущая, как она впивается в мои волосы рукой, пытается выгнуться, на встречу захлестывающим ее ощущениям и мы оба получаем оргазм, граничащий с сумасшествием. Я продолжаю прижимать Айрис к себе, ощущая как дрожит ее тело от одолевшего блаженства. Чувствую как бешено колотится ее сердце и в ту же секунду замечаю, что мое бьется так же. В какой-то момент, мне даже показалось, что биение наших сердец обрело единый ритм. После отступившего оргазма, Айрис поежилась, почувствовав, как из приоткрытого окна тянет прохладой. Рука перестала сжимать мои волосы, дыхание постепенно выровнялось и я, наконец, отстранился, со склизким звуком, выходя и из нее. — Потуши свечу, — мне показалось, что ее голос охрип от стонов. Но я ничего не сказал, послушно потушил единственный источник света и натянул на нас одеяло. Айрис нежно прижалась к моей груди и тихо вздохнула. Почти что облегченно, словно после тяжелой тренировки, которая наконец-то закончилась. Я поцеловал ее в макушку, вздохнул, удивляясь странному порыву и, услышав ровное дыхание новоиспеченной жены, провалился в глубокий сон без сновидений. И это было прекрасное время. Словно вторай шанс. Билет в новую жизнь, которую теперь я должен использовать по максимуму. Я тогда был идиотом, я не понимал счастья, которое озаряло лицо Айрис, держащей нашего первого ребенка. Ее глаза, горевшие гордостью, после трудной ночи, после тех стараний, которые по итогу принесли семье Учиха прекрасного сына, которому я дал имя Наоки. Лицо Айрис, горевшее немым счастьем, когда спустя несколько лет, она родила дочь — Хоши. Я был счастлив, но сейчас я понимаю, что счастье это было скупым, потому что я тогда еще не понимал, что это такое и какого мне будет его лишиться. Ведь до того момента, с такими чувствами я никогда не сталкивался и по итогу, даже чувства утраты для меня тогда было пустым звуком. Я верил, всю жизнь верил, что боль от потери Изуны не затмит никакая другая. Но я ошибался. Чертовски ошибался.