Пожалуйста, не сгорай

Я влетел в спальню и посмотрел на Айрис. Неестественно скорчившись, она лежала у стены. Красные руки, платье, даже ее белые волосы, пропитались кровью. Я подошёл к ней. От страха и ужаса, переполнявшее мое сердце в ту секунду, я не мог даже закричать, даже позвать на помощь. Я посмотрел в глаза. Полузакрытые, серые, словно слепые. Она была уже мертва. Ее хрупкая рука сжимала две вещи: документ и ту чертову заколку, которую я подарил ей на праздник. Никаких прощальных слов. Никакого: я тебя люблю, прости, прощай. Я слышал, как в висках стучит кровь и никак было не вздохнуть. Не получалось и заплакать. Я прижал ее к себе, на долю секунды, а затем, так, словно произошло какое-то бытовое несчастье, опустил ее тело и накрыл пледом, который девушка всегда заботливо оставляла в кабинете. — Если ты будешь так работать, то скоро заболеешь, — назидательно прощебетала жена, оставляя рядом с моим столом плед, — нужно хоть немного спать в постели. Я вышел из кабинета и закрыл дверь. Я отгородился от того, что за ней было. От этого тела, которое перестало быть похожим на Айрис. В руках у меня был документ, который я, с непонятными чувствами положил на столик. Я смотрел на этот клочок бумаги, который унес сегодня не одну жизнь. Как минимум две. Ее и мою. Только я, к несчастью, не умер. — Хаширама это чертовски важная бумага, — я с досадой вздохнул, — ты представляешь, что случится с деревней, если она попадет не в те руки? — Представляю. Потому и отдаю тебе, естественно не для того, чтобы ты положил ее в ящик и забыл о ней, — мужчина кашлянул, — носить ее лучше с собой, по крайней мере до того, как деревня Камня даст ответ.

Но ведь все кончилось хорошо.

— Папа! Ты вернулся! — Наоки радостно кинулся ко мне, но обниматься не полез, знает, что я не любитель подобных нежностей, — я так рад, что ты пришел, пап, мы с Хоши скучали! Хоши заинтересовано глядела в мою сторону, улыбаясь, показывая неполный ряд, режущихся молочных зубов. — А где мама? — треплю мальчика по голове, глядя в его беззаботные, сверкающие глаза. — Белье вешает, я ей как раз помогал! — Мадара? — Айрис тепло улыбается и подмигивает Наоки, — с возвращением! Хаширама. Все кончилось хорошо. Хорошо? Да. Да? Точно. Все хорошо, только… я сидел в каком-то месте, где чьи-то дети тянулись ко мне и требовали утешить их. Но я не умею. Я хотел им сказать это, но девочка посмотрела на меня фиалковыми глазами. Это мои же дети, которых к собственному ужасу я просто не узнал. Интересно, когда отец смотрел на нас с Изуной, он тоже видел маму? — Изуна, не плачь, слезами ты никак не сможешь вернуть братьев или маму, — я тряхнул его, крепко держа за плечи, — поэтому пожалуйста, накопи в себе как можно больше этой ненависти. Накопи и выплесни ее в лицо врагам, Изуна, послушай… Я прижал к своему плечу детскую головку, мягко и нежно, насколько позволяли мои силы. Когда подошел сын, он не плакал, но его лицо было таким слезливо-жалостливым, сонным и печальным, что у меня даже что-то защемило. Когда он вздохнул, чтобы что-то сказать, я увидел, как задрожала его губа, и понял, что он тоже сейчас заплачет. — Пап, — протянул он и по лицу поползли дорожки слез, — пап, почему мама умерла? И он заплакал. Я не стал ничего отвечать, даже не шевельнулся. Обнял его, когда он раздавленный своим несчастьем прижался к моему плечу. Я обнимал детей, который вопреки всякой логике стали безумно похожими на Айрис, и проклинал себя, Хашираму и весь мир. Мир, который сегодня ночью ничего не потерял. Документ спасен, деревня и дальше будет жить в мире и согласии. Еще одна победа, очередная, Хаширама. А я так видимо и буду считать поражения. Потому что сколько бы лет мы не были связаны, всегда побеждаешь ты. Твои дети не спросят у тебя «где мама?», твоя жена обнимет тебя в минуту твоего молчаливого отчаянья, твой брат рядом и защищен. Ты сам, Хаширама, способен ли ты понять мою боль? — Мне кажется, что Тобирама как-то неровно дышит к Айрис, — Хаширама изрядно выпил, поэтому болтал все, что в голову взбредет, — неужели ты не замечаешь, Мадара, ну ладно тебе! Хочешь сказать, за то время, что вы вместе, ты так и не полюбил ее по-настоящему? Ну, как это? От всего сердца что ли? Уложив детей на кровать и прикрыв дверь, я вышел к людям, которые, как голодные гиены, требующие хлеба и зрелищ, собрались у моего дома, чтобы упиться мои поражением. На самом деле, в глубине души я так не думал. Я понимал, что Айрис им действительно жаль. Жаль детей. Совершенно искренне и открыто. Им жаль. Но не меня. Я-то в их глазах монстр и подонок, который убил своего брата, а теперь и свою жену. Выходя наружу, я не знал, что мне ждать и что мне делать. Я просто знал, что так надо. Надо выйти и хоть что-то сказать. Хотя на последнее сил у меня не было. Когда я вышел, на меня уставилась пара сотен глаз. Сбежалась чуть ли не вся деревня. Я смотрел на их лица, читая полный ужас. Да что там, они его не скрывали. Окружающие — ужасались, Хаширама — с мольбой и угасающей надеждой, продолжал ждать от меня слез и оправданий. Тобирама. Он словно единственный в этом потоке взглядов и осуждений, не смотрел на меня и не принимал в том никакого участия. Он выглядел так, словно потерял кого-то близкого вместе со мной. — Ты ее не любишь, это дураку понятно, — с вызовом бросил мне Тобирама. — Ну, тогда ты единственный дурак из нас двоих, потому что мне не понятно, — ответил я раздражаясь. — Ты словно опасаешься Айрис, как будто она твой враг, как будто это не она твоя жена, родившая тебе двух детей, принесшая в твой дом счастье! — Тобирама резко встал, чуть не опрокинув стол, — Если бы не Айрис, то в деревне твоя жизнь сложилась иначе! А ты осторожничаешь, дистанцируешься, каждый раз, когда она делает тебе навстречу лишний шаг… — Я думаю, что ты слишком много за нами наблюдаешь, — я задумчиво покрутил в руках рюмку с саке, — человек, познавая любовь, рискует познать и ненависть, так что и тебе советую быть с этим осторожным, Тобирама… Я не смотрел никуда. Просто на небо. Думая при этом, как хоронить Айрис, как вынести тело, где его положить, чтобы дети не смотрели на нее слишком много и долго. Они ребята сильные, справятся. В груди вдруг что-то защекотало. Неприятно так. Словно я слышал уже где-то эту фразу. « ребята сильные…» ну точно «справятся»…

Отец.

Я становлюсь на него похожим…? Не думаю. Вряд ли я когда-нибудь стану хоть чуть-чуть похожим на того доброго человека. На человека, который имеет душу и способен сломаться. Вряд ли, я когда-нибудь стану хоть чуть-чуть похожим на человека. Рука Хаширамы мягко опустилась мне на плечо. Я перевел взгляд в его глаза. Он скорбел. Ему было жаль. Если бы у меня были хоть какие-то чувства, я бы рассмеялся в лицо его жалости. Что мне теперь с нее? Ей не согреешь двух детей. Не вернешь ни чьей жалостью к жизни человека, который не заслужил такой смерти. Который вообще смерти не заслужил. Она ведь за всю свою жизнь, даже никого не убила. Айрис не была войном. Она была медиком. И, на сколько я знаю, ее руки никогда не были испачканы в крови. В то время как я в ней купался. Хаширама что-то продолжал говорить. Я видел как его глаза застилают слезы, кажется, он винил себя в произошедшем. Интересно, а чтобы было, если б Айрис вышла замуж не за меня? Она бы выжила? А я? — Ее нужно сжечь, — тихо перебил я своего друга, — у них в клане была такая традиция. Хаширама замер и серьезно взглянул на меня. Он искал во мне ту уверенность, которую когда-то искала Айрис. Чертовски похожая ситуация. — Да, обязательно. На том мы и простились. Он увел Миито, которая в отличие от моей жены, прекрасно себя чувствовала. Увел и скопление народа, которые обсудят это дома, посетуют и лягут спать. Увел Тобираму, который потерял сегодня что-то ценное. Только не увел весь этот хаос, оставшийся после того, как это скопище людей пришло. — Почему мама умерла? Я не обернулся. Я знал, что это мое подсознание, воспроизводит вопрос, на который я не могу ответить. Мне самому хотелось бы знать ответ на этот вопрос. Хотя в какой-то степени все эти люди правы. Я убил ее. Я убил ни в чем неповинную женщину, своей неосторожностью, легкомысленностью. Я убил своего отца, брата и в конце концов, жену. В груди клокотала пустота. Которая скоро, очень скоро заполнится, черной, как глаза любого Учихи, ненавистью. И я буду ей упиваться, крича разумом «Сколько боли мне еще вытерпеть? Сколько?», я буду боготворить эту ненависть, круша деревню по камням, снося дома, крыши, вырывая с корнем деревья. Ты, Хаширама, позаботился обо всех жителях, кроме одного единственного. Самого опасного жителя, который когда-то был заклятым врагом. Ты дурак Хаширама, потому что на протяжении своей никчемный жизни наступаешь на одни и те же грабли. Я тяжело дышал, оставляя в пещере Обито, чувствуя, как на веки давит тяжелым грузом, сон, забирающий жизнь. Да. Дурак, Хаширама. Так ты и не разучился видеть во мне друга.