Дочь короля и эльфийский рыцарь

Come feed the little birds, Show them you care And you'll be glad if you do («Приходите, покормите птичек, Покажите им, что вам не все равно, И вам станет радостнее») Песня из фильма «Мэри Поппинс» студии У. Диснея К середине октября красивые листья давно облетели, дни становились все короче и пасмурнее, а шум елей – все отчетливее. Медведь уже давно не навещал замок, отправившись на поиски более «рыбных» мест; вороны деловито прыгали то по садовым деревьям, отыскивая недоклеванные подмороженные плоды, то по крышке мусорки, в надежде найти хоть что-то съедобное. «Внутренний зверь» Стэндринг-холла также был постоянно чем-то занят, в силу чего Тим особо не видела его, а по ночам не слышала музыки, ведь сейчас рано темнело, и все чаще шли дожди. С одной стороны, это, конечно, было хорошо, ведь вечера снова стали тихими; с другой стороны – она поняла, что вечерние концерты успели стать не просто чем-то привычным, частью ее распорядка, но и неким признаком обитаемости огромного пустого здания. Теперь она видела соседа только мельком, когда он работал в саду, что-нибудь чинил во дворе (из злополучного кармана действительно торчала ручка молотка, и Тим поморщилась) или гулял с собакой. Опасаясь снова чем-то его спровоцировать, Тим предпочитала держаться от него на почтительном расстоянии. Впрочем, подключение к Всемирному разуму несколько скрасило ее существование. Она снова и снова перечитывала захватывающее повествование о строительстве Стэндринг-холла полтора века тому назад. Построил его богатый чудак Мэтью Рамли, основатель некогда знаменитой сети отелей, перечитавший в детстве сказок. Замок не всегда стоял в глуши, когда-то неподалеку проходил знаменитый Западный Тракт, большая дорога, ведущая в глубь страны. Но со временем параллельно ему проложили новую магистраль, городки вдоль него пришли в запустение, а замок оказался в стороне от любых мало-мальски пригодных путей сообщения. К тому же, упорное и вполне понятное нежелание его потомков жить в этом странном строении, как и заниматься его благоустройством, внесли свою лепту в его упадок, пока, наконец, к концу двадцатого века Стэндринг-холл не попал в руки Акселя Рамли, по энтузиазму едва ли не превосходившего своего давнего предка Мэтью. К великому сожалению, кроме энтузиазма, Акселю нечего было вложить в этот архитектурный шедевр. Попытки заинтересовать благотворительные организации ничем не увенчались, собственные средства семьи также оскудели, замаячило банкротство, и несколько лет назад последний из когда-то могучей династии умер бездетным в небольшом поместье на юге Франции. Жаркие споры о наследовании его имущества велись до сих пор, а замок официально находился в ведении фонда доверительного управления «Эверленд Саксешн». Точно такое же название значилось на бланках бумаг, полученных Тим от Сары. Но нигде не было ни намека на странного мужчину, именующего себя владельцем замка. Не преуспела в своих поисках и Сара. Все, к кому она обращалась, либо ничего не знали об этом человеке, либо высказывали противоречивые догадки. Кто-то считал его внебрачным сыном Акселя Рамли, кто-то – потомком дворецких Стэндринг-холла, кто-то просто сбрендившим историком, решившим поиграть в феодализм. В одном они сходились: в том, что это просто праздные предположения, ведь они и слыхом не слыхали, что в заброшенном замке кто-то живет. А между тем жизнь в замке шла своим чередом. Тим каждый день мыла по два-три окна, начиная с каминного зала и двигаясь дальше в сторону восточного крыла. Она начистила дверные ручки в холле с портретом королевской дочери, снова и снова невольно задерживаясь взглядом на ее тонких, изящных чертах, с большими глазами и несколько крупноватым, но весьма гармонично выглядящим носом. Эльфийский же рыцарь при ближайшем рассмотрении оказался вовсе не таким расслабленным, каким виделся поначалу. Его напряженная, полусидящая в неестественной позе фигура с прикрытыми глазами свидетельствовала о чем-то малоприятном, но суть происходящего от Тим по-прежнему ускользала. Впрочем, ей было не до того – каждый день приносил массу забот. В частности, с усилением ветров как никогда остро встала проблема бьющего по окну чертова плюща. Тим некоторое время надеялась, что он засохнет настолько, что оторвется от стены, но проклятые веревкообразные стебли не желали расставаться с насиженным местом, и со временем стало ясно, что им в этом надо поспособствовать. Как-то утром Тим вооружилась огромным секатором и большим хозяйственным ножом, надела пару перчаток и, ругаясь и ворча, поднялась на чердак несколькими этажами выше своей комнаты. Открыть слуховое окно оказалось несложно. По лицу хлестнул холодный ветер, гораздо более пронизывающий, чем внизу. До верхушек плюща, загибающихся на крышу, было метра четыре по черепичному скату. Уклон был довольно сильный, но вполне преодолимый. По крайней мере, так считала Тим до тех пор, пока из-под ее ноги не выскользнула плохо закрепленная черепичина, и она не поехала по скату крыши вниз. Испуг был настолько силен, что она даже не закричала, а только судорожно, как лежащий на спине жук, шарила вокруг руками и ногами, пытаясь хоть за что-то уцепиться. К счастью, ее одежда сделала это за нее, она почувствовала острую боль в ободранной спине, и падение затормозилось, - видимо, на пути оказался какой-то штырь или гвоздь. Правда, на этом «к счастью» и закончилось, ведь теперь попытки освободиться стали вдвойне опасными. Черт, как глупо. С того места, где застряла Тим, за краями крыши не было видно ни двора, ни сада, только темный лес, окружающий замок, и серое небо. Первым ее импульсом было начать кричать и звать на помощь. Какой бы страх ей ни внушал ее сосед, но сейчас было просто не до того, ведь он, да еще случайные рейнджеры, были единственными живыми душами на много миль вокруг… И тут она вспомнила нечто, заставившее ее похолодеть. Парой часов раньше она видела, как он уходил куда-то в сопровождении Като и с рюкзаком на спине – явно далеко и надолго. То есть кричи, не кричи, - не дозовешься. Да и как его звать, когда она до сих пор не спросила у него имени. Тупица. Стал накрапывать дождик. Тим чувствовала, как толстовка и джинсы медленно намокают, особенно снизу, куда с крыши подтекала вода, и ветер отнюдь не добавлял ощущениям приятности. Вот ведь нашла приключений на свою… кстати, что там такое в заднем кармане? Догадка прожгла ее молнией: это была рация, которую она сунула когда-то в карман и забыла вытащить. Тим залезла дрожащей мокрой рукой в тугой задний карман, молясь, чтобы батарейка не успела сесть, и чтобы передатчик не был тупо раздавлен, - она совершенно не помнила, сколько он там находился. Негнущиеся от холода пальцы с трудом извлекли гладкую пластмассовую коробочку, едва ее не уронив, но светодиод исправно загорелся, и Тим чуть не разрыдалась от радости. Теперь только молиться, чтобы кто-нибудь из рейнджеров оказался в радиусе передачи сигнала и вызвал службу спасения. - Mayday, Mayday, это сигнал бедствия из Стэндринг-холла, - заговорила Тим, нажав кнопку рации. – Всем, кто меня слышит, прием… Рация отозвалась мгновенно, и заговорила голосом, который Тим меньше всего ожидала услышать: - В любительском диапазоне не используется сигнал “Mayday”, если только вы не находитесь на судне или на самолете. Вам надо было говорить «SOS». Слышу вас, что случилось? Прием. - На самолете? Да я, блин, почти в стратосфере! – заорала Тим, не умея иначе выразить свою радость. – Я застряла на крыше восточного крыла, не могу спуститься… а здесь холодно… и ветер… и мне не за что держаться… - только тут она сообразила, что тратит время зря, и торопливо добавила: - Прием! Рация пару секунд молчала, и эта пауза казалась Тим вечной. А потом ставший внезапно таким родным и желанным голос произнес. - Я на озере с Като, примерно в получасе ходьбы. Сидите спокойно, не дергайтесь, я иду, – и еще после небольшой паузы: - Конец связи.