Дочь короля и эльфийский рыцарь

Эта глава посвящается Stolen_time и Дите, которые недвусмысленно дали мне понять, что уже надо какой-нибудь экшен и подали идеи, нечаянно сошедшиеся с припасенным давеча эпиграфом.

Walking the dog just a walking the dog If you don't know how to do it I show you how to walk the dog The Rolling Stones. Walking the dog Саунд http://www.youtube.com/watch?v=YF9Yqq6qP1A

- Итак, Като, на чем мы остановились? Тим пощелкала тачпэдом ноутбука и уселась поудобнее, чтобы огонь камина не отсвечивал на экране. Като лежал у ее ног, высунув язык и глядя на огонь. - «Теперь, когда тело Анны было полностью беззащитно перед откровенными ласками Ричарда, его чуткие, опытные пальцы скользили то вверх, то вниз по ее горячей мокрой щелочке, а губы и язык не оставляли ее напряженных сосков, заставляя ее приподниматься навстречу любовнику и издавать хриплые примитивные стоны…» - громко и отчетливо прочитала Тим. Като склонил голову набок, внимательно слушая. - «Ни один из обычно сопровождавших ее юнцов никогда не уделял столько внимания ее удовольствию, как это делал Ричард. Оставив ее распухшее от прилившей крови лоно, он снова обратил самое пристальное внимание на ее грудь, массируя оба полушария от ребер по спирали и, наконец, доходя до напрягшихся твердых сосков, прихватывая их двумя пальцами, доставляя ей тщательно продуманное сочетание боли и наслаждения, и она не могла понять, чего из двух ей хочется больше...» Тим улыбалась, озвучивая изложенные в романе за сегодня свои эротические фантазии. Это была новая игра, в которую они играли уже добрую неделю. С того самого вечера, когда она, перебрав «профилактического» виски, несколько шокировала своего сдержанного соседа (да что там – и себя!) своим поведением, Сейдж больше не появлялся по вечерам в каминном зале. Что именно заставляло его избегать ее общества – она не знала, и только лишь присутствие Като недвусмысленно давало ей понять, что его хозяин находится где-то совсем рядом. Что именно изменилось в тот день и вечер – Тим не могла сказать точно. Как не могла она сказать и того, что происходило сейчас. Но где-то в сочетании зелено-синих глаз, так тщательно скрывающихся от любого контакта, сильных теплых рук, тоже прячущихся за бесформенными свитерами, и искренней заботы, укрытой непроницаемым покровом занудства и высокомерия, было нечто – был некто, которого хотелось вытащить на свет и рассмотреть самым пристальным образом. Как те ямочки из-под пояса поношенных джинсов. Но обладатель глаз, рук, заботливости и даже ямочек на контакт упорно не шел, несмотря на то, что по совокупности произошедшего у Тим были основания полагать, что он заинтересован не меньше, чем она. В какой-то момент Тим пришло в голову начать читать вслух свою книгу. Прекрасно понимая, что Сейдж сидит в коридоре и слышит каждое ее слово, она каждый вечер зачитывала на все согласному Като описания более чем откровенных сцен, старательно отыгрывая неведение, что их может слышать кто-то еще. Они даже пару раз столкнулись с Сейджем во дворе, и он вполне доброжелательно, хотя и не вполне разборчиво с ней поздоровался, - но и только. Впрочем, он заявлял о своем присутствии и другими поступками: пропал с окна вездесущий плющ, появились хитро сконструированные птичьи кормушки, закрывающиеся под весом белок, а возле того самого большого камина ежевечерне волшебным образом материализовывались дрова. Поступки, вполне себе достойные хомо сапиенса. Как только Тим дочитала главу и захлопнула ноут, вышеозначенный хомо сапиенс в коридоре глубоко, хотя и бесшумно, вздохнул и привалился к стене. Раз за разом, вечер за вечером он шел на эту добровольную пытку, как до этого раз за разом наблюдал, как она сидит в круге тепла и света, о чем-то думает, гладит его собаку (потом пес подходил к нему, и он гладил его в тех же местах, перебирая взъерошенную ее руками шерсть). Она поставила с ног на голову весь его устоявшийся, сложившийся за долгие годы мир, обезоружила и подкосила его самого. Как живое противоречие всему тому, во что он верил, что считал правильным и необходимым. Прямо сейчас он отдал бы все, что угодно, за то, чтобы быть допущенным в этот круг, где сидела она и Като. Вот только нет туда доступа таким, как он, и не будет. Единственный огонь, что согреет его – адское пламя. И единственное касание, что он может безбоязненно позволить себе, - это свое собственное. Потому что только он ЗНАЕТ. Только он сможет сдержать свою природу. Но для этого нельзя терять бдительности. Нельзя позволить привязанностям или субстанциям затуманить взгляд, исказить суждения. Ведь только он стоит на страже самого страшного своего врага – самого себя. Он бесшумной тенью поднялся и, неслышно ступая, дошел до лестницы. Спустился и дошел до своей двери. Като остался с ней – да кто бы его за это осудил? Оно и к лучшему, иногда надо побыть в одиночестве. Верхний свет в ванной он зажигать не стал, включил только маленькую лампочку у зеркала. Привычным движением расстегнул ремень, пуговицу, молнию, приспустил штаны. Присел на закрытую крышку унитаза, опираясь левой рукой на столик, где были выложены бритвенные принадлежности. Он уже воспользовался ими чуть раньше, чтобы завтра, когда они поедут вместе в город, его лицо было не таким уж свежевыбритым, и чтобы она не подумала, что он как-то специально готовился к этой поездке. Ничего особенного, просто поездка в супермаркет. Он купит консервированных супов, она – своего идиотского компота, и они вернутся сюда. Где им предстоит прожить долгую снежную зиму. Освобождение от штанов пришлось как нельзя кстати – а как еще может быть? После всего того, что он выслушал, сидя в коридоре, чувствуя, как горит лицо, уши, как отбивает сумасшедший ритм сердце, как все внутри сжимается тугой стальной пружиной только для того, чтобы довольствоваться вот такой скупой и короткой разрядкой. Но все же лучше, чем ничего. И плевать, что тело стонет и требует совсем другого. Он должен быть осторожен в своих желаниях. Ладонь обхватывает вздрагивающее тепло, пальцы смыкаются там, где надо. Быстро и эффективно, ничего лишнего. Фантазия заходится в истерике, представляя себе ее гибкую и весомую фигуру, мягкость ее кожи у него под пальцами, шелковистые завитки ее волос… как бы они ощущались на его шее? А на груди? Неопределенность воображаемых картинок только усиливает их притягательность, правая рука движется все быстрее, левая непроизвольно сжимается в кулак, сминая и комкая полотенце, отчего бритва со стуком летит в раковину. Плевать. Ведь если представить себе, что полотенце – часть ее одежды… и никогда его пальцы не были столь торопливы и столь нежны. Перед глазами вспыхивают ярко-оранжевые фракталы, перекрывая соблазнительные видения. Он поддается несущей его волне, изгибается, запрокидывает голову назад, не рассчитав, стукается ею о слишком низко висящую полочку, к счастью, пустую. Боль теряется в секундном наслаждении. Но тут же возвращается, чтобы, дико кривляясь, наотмашь хлестнуть его с новой силой. Самая страшная боль, которая внутри, ведь от нее не помогут лекарства. Да он и не хочет, чтобы они помогали. Ему нельзя забыть. Ему надо оставаться на страже. Он поднимается, надевает штаны, выходит в комнату. Он снова готов нести свое бремя. Столько, сколько понадобится. Он справится. И пусть ненадолго, но все же наступает покой. * * * - Алло… Кто это? Ах, это ты… Где ты, девочка? Вот как? Да что ты говоришь? Уже боюсь. Ну и что ты можешь, сопливка? Хммм… Я-то все понял, а вот поняла ли ты, во что ввязалась? Давай не будем пороть горячку, встретимся, поговорим… Уверен, мы обязательно найдем компромисс… Ты тоже уверена? Умничка. Диктуй адрес. * "Просто неуловимая перемена..." - строчка из музыкальной темы "Красавица и чудовище"