Клан четырех стихий. Начало.

      Вошёл статный, красивый, элегантный мужчина с яркими зелёными глазами, похожими на мои, с длинными чёрными волосами до плеч, собранными в причёску «конский хвост». Он был не старше моего отца, если бы тот дожил до этого дня. Острый нос, худые скулы, овал лица — всё осталось таким, каким я запомнил его в свой последний день в мире маглов. Кроме того, он не был в магловской одежде. Первый раз я увидел его в мантии. Чёрная мантия с белой окантовкой и капюшоном, сидела как влитая, на его, вне сомнения, прекрасной фигуре. Она была из какого-то материала, должно быть очень дорогого; это было что-то среднее между шёлком и бархатом, и идеально ложилась волнами при каждом его шаге. Сейчас его глаза излучали тревогу, и он заметно нервничал (видно, узнал о моем весьма паршивом состоянии). Лицо было несколько бледным, чуть усталым. Автоматически, он накладывает заклинание тишины. Несколько минут мы смотрели друг на друга. Молча. Глаза в глаза. Наконец он нарушил наше уютное молчание:       — Здравствуй, Гарри. А ты изменился с нашей последней встречи. Слишком ощутимо… Ты узнал меня? Сильно возмужал ты, прямо не узнать того худенького, щуплого мальчишку из чулана… Я знаю, что произошло с тобой, в твоей жизни… Я старался следить за тобой по мере моих сил. Знаешь, что я сейчас вижу в тебе? Силу, гордость, честь всего магического мира. Настоящего юного мужчину, сильного и красивого. Знаешь, что я скажу тебе? Ты не сломался, и никогда не будешь сломлен, гнетом обстоятельств. Обстоятельства только закалили тебя, твое сердце, душу… Я очень горжусь тобой, и всегда буду гордиться…       Не знаю на какой фразе изменяет мне мое мужество, но я начинаю плакать, впервые с моего десятилетия… Я вою, просто вою нечеловеческим голосом и рыдаю взахлеб. Мои плечи нещадно сотрясаются: мне никогда не давали выплакать то, что у меня происходит внутри, да и никто никогда не интересовался тем, что происходит у меня в душе. Я всегда был заперт рамками выражения своих эмоций, и мне за них вечно сильно попадало. Эмоции всё-таки прорвались во внешний мир.       Я не знаю, когда у меня заканчиваются рыдания, и я наконец прекращаю истерику. По моему лицу медленно текут слёзы. Но мне уже легче, словно я сбросил тяжелый, неподъёмный груз с плеч, облегчение накатывает на меня так внезапно, как волна в море.       Мне становится так спокойно, как не было никогда, и я замечаю, что Алекса нет на месте, где он стоял. Внезапно, я почувствовал, как меня обнимают. Меня никогда не обнимали ТАК… ласково, спокойно, осторожно (кроме миссис Уизли, тогда, из жалости); оказывается, гладят ещё по голове, прижимают к груди, перебирают волосы, успокаивают, даже слабо качают. Просто обычная, человеческая забота. Мне её так не хватало… всегда…       — Здравствуйте, — говорю я ломким, глухим от рыданий, голосом. — Я узнал вас, спасибо вам… за всё… и за слова, и за веру в меня…       — Гарри, всё будет хорошо, успокойся, — перебивает он меня. — Ты скоро поправишься, тебя выписывают сегодня, мы поедем на море. Тебя вылечат, я вылечу… Ты отдохнёшь, всё наладится…       — Меня выписывают? Сегодня? — спрашиваю я с удивлением.       — Да. Именно сегодня, — говорит он, — Мы сегодня же уезжаем в Авалон, в твою новую школу. Там тебе будет лучше. Тебя переведут туда… Только нужно твое согласие и подпись.       — Подождите, подождите немного… Вы что-то недоговариваете… — подозрительно спрашиваю я.       — Что непонятно? Гарри, я хочу усыновить тебя… Вот и всё. Но я не знаю, согласен ли ты, ведь на тебя так много всего свалилось в этом году… — внезапно он замолкает.       Мы снова молчим. Он отстраняется от меня и выжидающе смотрит. До меня доходит лишь: «...хочу усыновить тебя...»… Нет, это просто невозможно. Я даже не замечаю, что произношу эти слова вслух.       — Это возможно, Гарри. У меня было время обдумать все. Я даже искал тебя…       — Искали?       — Да, — просто отвечает он.       Снова смотрим глаза в глаза… Молчание.       И я даю ответ, который переворачивает всю мою жизнь:       — Меня тут ничто не держит, я согласен.