Свет и Тень

      От оглушительного треска нельзя было не проснуться.       Подпрыгнув в постели и перепугано сжав простыни, я уставился на дверь, а там замер бледный, обеспокоенный и чуть лохматый… Леор? Что он тут делает?       Вампир рассматривал меня, прикрывая рукой место, где ещё вчера был крепкий засов. Силы его были явно меньше сил воина, и остатки замка могли разве что скалиться колким нутром древесины.       — Вы в порядке?.. — Леор быстро шагнул ко мне, а я только и мог, что моргнуть и попытаться найти хоть каплю резвости. Сел же я как-то! А дыма надышался больше, чем стража, и спать должен был, наверное, до обеда.       Но что случилось, что вламываются?       — В порядке… — запоздало ответил я, свесив ноги с кровати и хмуро посмотрев на Леора. — Что произошло?       — Кто-то пустил усыпляющий дым. Неясно зачем! Я подумал…       Я не думал, что будет так шумно. Полагал, что утром все проснутся, кому надо — влетит, но не больше, а тут — аж выломали дверь, в панике стремясь что-то мне сообщить.       Или заснули не только пара стражников и какой-то слуга? Но вообще кто поднимает шум из-за ночного сна, да такой, что в комнату к светлому недопринцу влетает Леор — обычный воин, а не, скажем, Паэль, который с ним возится?       — Я в порядке, — ещё раз повторил, чтобы заполнить паузу. Леор словно и сам не понимал своё поведение и растерянно сжимал сломанный край двери. — Меня не убили. Надеюсь, что и Паэль, и князь, и Орад живы, — мягко улыбнулся я, чтобы Леор мог уйти, если ещё что-нибудь не пригвоздит его к месту неподъёмной тяжестью долга.       Я встал, переведя взгляд на зашторенное окно и…       О Солнце! Светло! Неожиданно пришло озарение — то-то всё нервничают: они проспали не то что рассвет — даже роса уже вся испарилась. Вот уж не думал, что дыма окажется так уж много и что он просочится не только в казарму.       И… о Солнце!       — Леор!.. А кто-то вообще погиб? — если всё так случилось, то я мог убить стражников. — Может, что-то украли? — это уже для отвода глаз.       — Два стражника умерли, — Леор равнодушно пожал плечами. — Нечего быть столько пить, — он словно бы извинился за свою чёрствость. Он точно тёмный? И почему за меня — переживает, а за них — нет? — И… Ридат, не приходите на тренировку. Не до того.       Вампир быстро ушёл, прикрыв за собой дверь и не ответив на мысли, а в опустевшую комнату ввалилось тягостное осознание.       Я убийца. Я убил стражей, которые выглядели молодо, насколько я помню. Тот, у кого отбирал ключи, хранил в кармане и медальон, с портретом. Может, не он умер, но всё же.       О Луна!.. Запустив в волосы пальцы, я опёрся на колени локтями. Я убийца! Бесславный, мерзкий и беспринципный — тот, кто отравил, вместо того чтобы вырвать жизнь с боем.       А ведь наверняка стражи хотели жить. И они все уж точно не виноваты, что Ламак побежал за мной и приглянулся чем-то Ораду.       Чувство вины терзало так сильно, что весь остальной мир — практически стёрся. Оделся. Зачем? Надо заняться… чем? Пустые вопросы. Хотелось просто лечь обратно в кровать, обнять колени и никогда не вставать больше, как не встали, видимо, те стражники, что пили вместе со мной.       А я ведь тоже пил…              С кровати встать было трудно. Сидеть, уронив голову в ладони, слушая шум в ушах и глухой шёпот совести — легко. Я убил… Убил. Я должен был догадаться, что из-за моей глупости могут погибнуть стражи.       Мир то отдалялся, то снова напоминал о себе. На улице почему-то кричала женщина: за несколькими короткими возгласами в утренний воздух полетел её громкий плач. Что там такое?       Пара мгновений, и руки упёрлись в холодный камень, а лоб — в стекло. Тоже холодное.       Внизу серым широким колодцем разлёгся внутренний двор, почти что пустой сейчас: солдаты явно были заняты делом, и один из них — бил женщину чёрной плёткой, свистящей так громко… что странно, ведь она была далеко.       Мир снова стёрся, сузился до боли и страха одной… Оказалось, что все же эльфийки: волну её тёмных волос разрезали заострённые уши. Хрупкое тело вздрагивало от, видимо, всхлипов, солдат ещё раз опустил плеть… это явно была целительница.              Картинка смазалась, как когда проводишь рукой по свежим чернилам. Чьи-то цепкие пальцы впились в плечо, разворачивая меня, как нерадивого слугу. Я потерял равновесие, а спиной и затылком нашёл холодное окно.        — Паэль, я… — зря предположил, ещё не сфокусировав взгляд. И зря поспешил.        — Я знал, что вы заодно, — ответил князь, выдавливая мной стекло.       Суровый взгляд убил последнее желание хоть как-то оправдываться: конец ведь надо встретить достойно! Травница внизу громко плакала…        — С ней я не в сговоре.        — А с кем и на что этот сговор?        — Паэль не помогал, — хотя виной уже то было, что знал и советовал.        — Не помогал в чём?        То лицо, которое я когда-то представлял на картине, теперь не хотел бы в кошмаре увидеть! А ведь у меня те же черты! Только настроение совсем иное, а какое — и вообразить стыдно. Князя объял праведный гнев, а меня — рассеянный страх.        — Отвечай!        — Ох… — меня тряхнули, ударив о стекло и железные рамы. На миг я и вовсе что-либо перестал видеть.        — Отвечай, паскуда! — куда-то опять дёрнули, швырнули от окна на кровать, как зверька… Как тут собраться с мыслями?        Надо. Убьют!        — Я спасал друга. Он — жертва.        — Не ври!        — Не побег. Не сбежал бы… — хотя на самом-то деле, я не подумал об этом из глупости. А ведь… Можно было устроить! — Я напоил его зельем. Крови мало будет… Выживет…       Пока я мучился от вины и боролся со своим же пугающе-непослушным телом, князь молчал.       Лучше бы снова швырнул хоть куда-нибудь, или процедил что-то ледяным требованием. В молчании неизвестность. В молчании все ужасы, которые может вообразить себе разум.       Молчание заставило меня сесть.       Сев, я увидел, что на лице князя нет злости. Почти совсем: он смотрел снова задумчиво, удивлённо, как на кота, который решил вдруг поплавать.       Я тоже молчал, гадая, а не кажется ли мне это все. Я убил стражей, а на меня просто смотрят!        — Я приму любое наказание.        — А что ты все же сделал? — князь удивился ещё сильнее, и я совсем перестал его понимать.        Может, я сплю? Или так просят покаяться? Но как каяться, не сорвавшись в слёзы и оправдания?        — Убил стражей дымом, навевающим сон.        Лицо князя вытянулось.        — А Паэль сейчас некромагией занимается? Нет, мальчик, ты начудил, но не настолько.              …Как же я так моргнул, что князь успел уйти, а комната ярче озариться лучами? Перина снова мягко обнимала меня, словно и не приходил Леор, не врывался князь и не били где-то там травницу.       Глубоко вдохнув, я не прогнал туман из головы, а только сгустил. Но сквозь него плотными лучами пробилась радость: некромагией? Значит, я не убил. И это снимало с плеч гору вины. Это брезжило безмерной надеждой и дарило уставшей душе полёт!       Только… как князь вообще узнал про то, что это был я? Неужели Паэль выдал?              И снова небытие, но в этот раз его развеяло чьё-то касание.       Кто это?       Резко сев, я упёрся взглядом в бледное лицо и пурпурный синяк над бровью и на шее. От травницы и пахло травами — терпкими, как вино, и дурманящими как оно же, но в горле застряла горечь.       — Вам не стоит напрягаться, ридат, — от её ласкового тона у меня разрывалось сердце. — Меня зовут Ласия. Вас поручили моим заботам.       Ах вот как её зовут!       — Ласия… — имя отозвалось таким болезненным чувством вины, что я ни за что не забыл бы его. Ласию побили за мою проказу. Ласия сейчас добра со мной, несмотря ни на что! Милая эльфийка с прекрасным именем, а не неизвестная травница, пострадала за мою неудачную глупость.       Ламак не захочет жрецом быть, даже если вдруг выживет… если.       — Праздник скоро? — я когда-то успел опять закрыть глаза и теперь с трудом разлепил их.       — Вы не идёте.       — Иду.       Утром стоял, а теперь вздумал лежать? Лежать, когда моего друга убивают? Ну уж нет. Нужно хотя бы сесть, хотя бы поставить босые ноги на холодный каменный пол, нужно найти взглядом вещи и одеться так, чтобы во мне признавали ридата, а не нищего и умалишённого!       Серая комната, косой и жёлтый луч света, даже умоляющий взгляд Ласии — всё давило так, как не давит и око.       Око… выходит, про мои все проделки могут узнать и Орад, и князь? Но что уже узнавать? Да и разве всё это важно, когда я и встать не могу?       Могу, и встал!              …правда, совсем не понимаю, как оделся и прошёл половину дворца. Запомнил только, как от холодных стен начало покалывать кончики пальцев, и как сознание прояснилось на улице. Там до сих пор пахло немого сладким.              Вечер туманный, или туман у меня в голове?       Не это мне было важно. Каждый новый шаг приближал меня к площади — там проходило кровавое действо, на открытой площадке под оком багрянной луны.       Она видела все, а я — лишь урывками. В переулке, в тонком кривом кольце зевак ожесточённо и весело сражались на длинных кинжалах. Я моргнул, а один из бойцов успел уколоть противника и победно поднять окровавленный клинок к небу.       — Мир — мёртв! — радовался победитель.       — Мир мёртв! — вторили ему.       Как это всё-таки странно, верить не во что-нибудь доброе, а что мир — это гниющая мертвая туша!       — Айсириан! Ридат Айсириан все-таки соблаговолил прийти на праздник! Как самочувствие, брат?       Я и понять ничего не успел, Орад обнял меня, обдав мерзким дыханием далеко не трезвого оборотня. Его ласка была настолько фальшивой, что даже слов отвращения не хватало, а телосложение оказалось таким, что я не смог сразу высвободится. Крепкие объятья, тело — крепкое, против моего, которое ощущалось сейчас непослушной тушей! Много, много сил я прикладывал, терпя боль в затылке, возясь дольше, чем мыслимо себе позволять.       А толпа что-то кричала, вроде как одобрительно, но кому? Я жалок, или же…       — Хуже оборотней только их полукровки!       И именно в этот момент я сумел оттолкнуть от себя пьяную тушу. Если у тёмных были какие-то там покровители удачи — то я, видимо, понравился сегодня ему.       — Он сам полукровка! Светленький на целую половину!       — А оборотням вдомёк, что половина не может быть целой?       Глупая шутка, неочевидная, но толпе почему-то понравилось. Смотря на лицо Орада, на то, как он едва ли не пускает слюну от ярости, я не различал никого в толпе. Серая масса. Не потому что не стоящая, а потому что в голове моей — серо всё, и я тоже серый, уже не как тёмный, а в принципе.       А Орад — рыжий, пылающий яростью, закатывающий рукава своего бархатного кафтана… я не хотел получить по лицу, потому первым ударил, собрав остаток послушности тела и ясности разума. Кулак, наконец, встретил ненавистное мне лицо, и под глазом остаться синяк, а я…       — Бей! Бей! Бей! Бей!       …я не понимал, почему толпа тут такая дикая.       — Бей! Бей! Бей! Бей!       Орад хотел вмазать в ответ, но меня повело в сторону, очень воверемя.       — Бей! Бей! Бей! Бей!       На моей стороне была ловкость, подпорченная слабостью, на его — сила, подпорченная опьянением. Мы оба то друг по другу промахивались, то всё-таки били по груди, животам, шеям, лицам. Во мне просыпалась злость, необоснованная, глухая, пробуждающая меня ото сна. В нём — ярость слепая, такая, что виделся зверь, волк, вероятно, вот такой странный.       Зрители стали ареной. Я ускорился, сумев взять себя в руки. И вот неосторожный бросок Орада дал мне шанс победить. Захватить, заступить — и всё прошло идеально, а соперник-ридат рухнул на землю, где мне оставалось, помня все тёмные нравы, лишь пнуть его, и никаких ног на груди, и никаких рук в знак помощи и уважения. Под багровой луной я не мог сделать так. Я не мог так сделать с тем, кто никогда бы не постесняется мне дать в спину, и злом ответить на добро.       Только когда Орад перестал дёргаться, я перестал бить. На шёлке пыль и грязь выглядели отвратительно.       — Я не хотел бить, — присел рядом на корточки. — Ты довёл сам.       Плевок — и то до меня не долетел, а что уж там говорить про что-нибудь внятное?       И… вот он — горн, который призвал всех к началу празднества. Меня подняли, похвалили так много раз, что все слова смешались в один сплошной воодушевляющий гул.       Что-то я сделал правильно. А ведь я сделал именно то, что мне запрещал один только облик дяди — набил обидчику лицо, дал волю злости. Мне стало легче, вокруг — порадовались, умилилась даже скорее, как котёнку, который принёс свою первую добычу.       Мне слало легче… пока минутный подъём сил не стал переходить в новый упадок.              Не я шёл — толпа несла, куда-то к площади, уже и без того полной народу. И полной огней — они разгоняли темноту, но давали насладиться всеми зрелищами и луной.       — Застегнитесь, ридат, рубаха у вас не в порядке, — посоветовал кто-то мне напоследок, бесцеремонно похлопав меня по плечу.       Не глядя — застегнуться не так-то и просто, но можно разве смотреть на пуговицы, когда есть на что посмотреть ещё?       Жрецы в красно-чёрных одеждах выглядели ещё величественней, чем на картинках. Их медленные движения были особенно значимы на фоне суеты остальных. Эльфы, вампиры, оборотни и люди — все стремились встать как можно ближе, но чем ближе они оказывались, тем стыднее было толкаться локтями и дальше бороться. Пожалуй, только я и шёл так упрямо туда, где уже видел серую макушку, чёрные одежды и холодный взгляд своего отца…       Стоп. Отца?       Справа от его головы зависла красная, на целую половину красная луна. Кровавая… багряная, то-то так называется праздник! То-то жрецы в красных одеждах — вот всё как просто. Поэтому красноватыми кажутся чужие силуэты от огня и поэтому… поэтому толпа оставила действу прям идеальный круг.       — Встань на место, — князь собственноручно увлёк меня так, чтобы я оказался от него справа.       И взгляд теперь падал на действо. Кровавое столь же, сколько цивильное, мерзкое и завораживающее до мурашек.       Вот жрец, с вытянутым благородным лицом и поднятыми тонкими руками, взывает к Луне.       — О Луна, под твоим взором ходим, и твой завет помним, суть нашего мира — гниль. — И голос — высокий, слова — возвышенные, блестящие, как какой-нибудь чёрный кристалл. — О Луна! Обречённые на погибель, мы не засматриваемся на иное, не обманываемся и не верим тому, что являет нам ложный свет. О Луна!.. Прими же наш дар и подари благоденствие, и мы вместе возьмём, что осталось от твоего тела!       — Возьмём, что осталось от тела! — повторила толпа, когда жрец опустил руки. Я — не повторил: прозевал, да и меня не предупредили. Только и осталось — повертеть головой и снова уставиться на жрецов.       Они окружили верховного: один подал нож, который тут же вынули из аккуратных ножен, судя по слабому звуку, другой принёс чашу, как я мельком успел заметить по отблеску золотого. Для чего столпились ещё пятеро — я не знаю. Или знаю?..       Один — перевязал руку старшему жрецу, где-то повыше локтя. У другого в руках обнаружилось много непонятных мне шнурков с деревянными медальонами, слабо краснеющими в полумраке.       — Рукав закатай, — подсказал князь, занимаясь своим.       Сделав, что велено, в следующий же миг я взглядом упёрся уже в жреца. Когда-то они успели сцедить кровь, все жрецы, и на донышке чащи уже темнела эта мерзкая смесь. Туда же князь сцедил кровь откуда-то там с локтя, перетянув потом руку где-то там выше. В свете рыжих огней и багровой луны рука казалось особенно серой и бледной.        И моя — тоже. Жрец грубо взял её за руку и сделал надрез у локтя и кровь потекла бурой струйкой в золотую чашу, уже не совсем и пустую.       — Всё в порядке.       С чего это князь расщедрился на поддержку? Зачем жрец так туго нацепил мне эту верёвочку с бусинками на конце?       — А вот это не трогай, — князь снова проявил заботу, остановив мою руку. Хотя и поморщился, словно у меня на руке не моя кровь, а всё ещё Орада… и то правда: она бурела на костяшках пальцев и ещё немного на тыльной стороне ладони. — Ты должен носить это до конца праздника, а потом бережно хранить. Через него проходит благословение Луны…       Да что же такое? Это всё интересно, конечно, но с чего это вдруг князь стал так добр?       И когда успели уйти жрецы, да ещё так далеко, что видны были опять только их макушки и вокруг них — суета.       А я ведь только моргнул… и только на миг прислушался к шуму вокруг, сложив на груди руки уже не зачем-то, а чтобы они подарили мне небольшую опору на себя самого. Держать спину прямо было почти невозможно. Стоять на ногах — так тем более.       Стоп. А для чего я стою?       Теперь я видел жертву. Ламака приковали так плотно, что он не мог и пошевелиться, хотя пытался, изгибаясь на жертвенном камне, хватаясь пальцами другой руки за углубления для той крови, которая скоро потечёт из его запястий.       Скоро…       Жрецы вернулись в центр круга и подняли чашу к Луне. Её блеск почти ослепил меня — огни не только порождали в ней блики, но и горели неестественно ярко. Кажется, я даже постарался закрыться от света рукой.       — Айсириан! — возможно поэтому князь повысил на меня голос. — Твоего учителя магии я точно сменю. А истории — может быть даже разжалую в прислугу.       Я слышал, но не вслушивался. И уж точно не смотрел.       А Ламак, интересно, смотрит, или ждёт свою участь, закрыв глаза? Как страшно, должно быть, лежать на холодном камне, который трясётся, наверное, от топота всей это толпы, и уж точно кожей ощущать, как от всего этого трясётся и воздух. А вокруг, открывай глаза или закрывай их — темнота, смешанная с огнями, и неясно, что даже страшней.       Жрецы уже, кажется, подошли к нам. Ламака от меня вдруг загородила поднесённая почти к носу чаша. Та самая, золотая, уже грязная и липкая, но… надо выпить. И даже обратно не выплюнуть смесь кровей всех, кто собрался. Как тёмные это вообще выдерживают?       Зажмурившись, конечно, зажмурившись, иначе эту дрянь пить нельзя. Вязкую, тёмную, слегка кислую от добавленного туда вина и солёную… пару глотков ведь, верно? Я сглотнул слюну вместе с этой мерзостной жижей, и…       Ничего страшного не случилось. Ну да, противно, и сразу промакнул губы платком, но тошнота, которой я так боялся, так и не подступила. Победа! Такая победа, которая растянула губы в улыбку и подняла настроение почти доверху. Может быть, и Ламак выживет, и не наложит на себя руки, когда его облачат в сутану, и поймёт, и простит! О Луна, благослови своё нерадивое создание!       Луна, впрочем, всё ещё красная, взирала на это всё безучастно. А князь… едва ли не зло.       Я об его взгляд обжёгся.       — Почему Паэль выгораживал тебя? Почему он мне ничего не сказал сразу, Айсириан? Я скоро умру, а за тобой будущее, так он думает?       И… столько потаённых страхов было в этих словах, что я не нашёлся, что ответить. Если сказать правду, то оно так и выйдет. Да и правду ли мне сказал тогда Паэль в долгом конном пути через всю страну? Князь боялся. Просто боялся потерять того, кого мог назвать другом — так я подумал и покачал головой, словно и «нет» ответив, и ничего не сказав.       — Где Орад? — князь мигом стал опять сам собой, холодным, стальным и горделивым вождём дикарей, которым на всех немного плевать.       — После драки я не видел его.       — Хм… хочешь сказать, ему досталось сильней, чем тебе?       Да никто б не поверил, это понятно!       — Меньше пить надо, — но я не обиделся и только пожал плечами, за что услышал ещё одного одобрительное неясное «хм…».       А праздник ведь продолжался. Поили из чаши всех, как я видел — и стариков, и детей, и дикую молодёжь, которая толкалась везде, кроме как совсем рядом с жрецом. Жрец явно был свят для них. Даже буйной толпе в голову не приходило хоть как-то толкнуть его или обидеть. Пили, как маленькие дети воду в жару из ковша из рук матери — с уважением или даже любовью, как самое ценное, что им сейчас могут дать.       Но что это?       — Хэй, хэй, хэй, хэй, хэй! — раздаётся со всех сторон. Быстро. Слишком быстро… и громко… уже славят?       Князь опять толкнул меня в бок, слишком сильно, слишком…       Всё слишком. И темнота — слишком плотная.